бледный, сжимая оружие трясущимися руками, и смотрел на убитого.
— Я… я не хотел, — прошептал он. — Он на меня летел…
— Людей убивать непросто, душа болит. Фашиста легко, по нему не плачут, — сказал я. — Победи в себе это. Иначе не быть тебе воином.
Я подошёл, забрал у него винтовку, вытер ствол о траву. Посмотрел на убитого. Допрос не удался. Что ж, но и то, что он упирался, о многом говорило. Возможно, они хотели вычислить связного и убрать его, как только он передаст пакет. А значит, в Лучине мы должны быть предельно осторожны.
— Забираем трофеи, — сказал я. — И уходим. Быстро. Прикопать нужно все это. Ну и…
— В болото германцев, — подсказал решение Макар.
Дед молча кивнул, с сочувствием взглянул на Мартына. Тот так и застыл в кустах, его потряхивало. Убивать человека не так-то просто. Пусть и не в первый раз. Даже ненавистного врага.
Лиза собрала автоматы, патроны, фляги. Оттянули мертвяков к ближайшему болотцу… Мы двинулись дальше.
Мартын шел позади, хромая, и глазел остекленевшим взглядом под ноги. Потерпит. Но потом станет совсем другим. Сложно это — война. Но если нам бросают вызов, то мы принимаем его и побеждаем. Вот так…
Глава 15
Рогачевский район
11–12 мая 1942 года
Мы шли до самого заката. Багровое солнце уже касалось рваных верхушек сосен, когда я окончательно понял: дальше продолжать путь нельзя.
Лиза едва переставляла ноги. Ее глаза буквально закрывались на ходу, она постоянно спотыкалась о выступающие корни и пару раз чуть не упала. Дед Макар, вышагивавший впереди с жилистой неутомимостью, то и дело оглядывался на нее, сурово качал головой и неодобрительно косился на меня.
Конечно, ей нужен был отдых. Неизвестно, какие сутки эта девчонка держится без нормального сна, на одном только голом упрямстве и адреналине. Держалась стойко, но было видно, помотало девчонку. Двое суток точно не спала еще и при интенсивной работе. Да и дети тоже еле волокли ноги.
Но останавливаться было смертельно опасно. Нам во что бы то ни стало надо подойти как можно ближе к деревне, прежде чем делать ночной привал. И, главное, уйти как можно дальше от того проклятого места, где полегли немецкие егеря.
За ними вполне могла идти еще одна группа, хотя шестым чувством я слежки больше не ощущал. Но как-то же контролировали немцы своих. Может, если не было радиостанции, то контрольные точки согласованы, сигнальные ракеты. Так что приходилось держать в голове, что враг знает, несмотря на то, что мы избавились от тел, о потере группы.
Мы шли еще долгих два часа. Лес редел, сосны уступили место светлому березняку, а потом пошли дубы, мощные, вековые, может даже знакомые с Петром Великим, который где-то здесь мог проходить во время Северной войны. Едва заметная звериная тропа то круто поднималась на пригорки, то ныряла в заболоченные низины.
Дед Макар шагал впереди; иногда он замирал, поднимал узловатый палец, подолгу прислушивался к шорохам ночного леса, а потом снова молча шел вперед. Я замыкал нашу измученную колонну, то и дело подмечая сгущающуюся темноту.
— До Лучина осталось меньше трех верст, — глухо сказал, наконец, дед.
Я облегченно выдохнул, поднял руку и скомандовал:
— Привал. Ночуем здесь.
Лиза взглянула на меня с такой глубокой, искренней благодарностью, что у меня защемило сердце. Сама бы она в жизни не стала просить об отдыхе — гордость не позволяла.
Мы свернули с тропы в густой, непролазный ельник, где деревья стояли так плотно, что сплетались ветвями, а земля была устлана толстым, мягким слоем сухой хвои.
Под огромной раскидистой елью, чьи тяжелые нижние лапы свисали почти до самой земли, образовалось отличное, сухое и скрытое со всех сторон углубление. Настоящая волчья лежка. Туда не задувал ветер, и сверху лапник надежно укрывал нас от чужих глаз и возможного дождя.
Лиза сразу завалилась в хвою, подложив под голову жесткую брезентовую сумку, и свернулась калачиком. Свою винтовку она инстинктивно прижала к груди, как ребенка. И тут же уснула.
Дед Макар внимательно оглядел нас, удовлетворенно покивал, а после вполголоса сказал:
— Что ж, хлопчики и дявчатки. Еда у меня якая есть, поделим ужин, а опосля гэтага я ухожу. Да Лучина поутру уж сами дотопаете. Бярыте на север и никуды не сворачивайте. А у мяне дела тут яшчэ есть, так сама особо важные. С вами же мы встретимся в месте, которое обговорим прямо сейчас, загодя. А опосля уж я и отведу вас к нашим, к партизанам. Вот поснедаю с вами и пойду.
Дед Макар выжидающе взглянул на меня, явно давая подумать самому, где и когда нам безопаснее всего встретиться. Сам же неспешно полез в свой потертый вещмешок-сидор и достал настоящее сокровище для мая сорок второго года: тяжелую краюху ржаного хлеба, увесистый кусок соленого сала и четыре вареных куриных яйца.
Я сразу отложил одно яйцо и щедрый ломоть хлеба для Лизы, завернул в чистую тряпицу и аккуратно положил рядом с ее потертым подсумком. Проснется — ей понадобятся силы. У немцев были еще две банки консервированного фарша и галеты. Так что… еды, как на празднике. По дороге еще черемши дикой нарвали, немного кислицы.
И сейчас, мы, оставшиеся, бодрствующие, буквально накинулись на еду. Аким жевал сало с хлебом медленно, смакуя и растягивая удовольствие, подбирая каждую упавшую на штаны крошку.
А вот Мартын не ел. Он застыл, держа кусок хлеба у приоткрытого рта, уставившись стеклянным, немигающим взглядом в темноту ельника, и о чем-то глубоко задумался. Опять ловил свои страшные воспоминания.
Я жестко пихнул его локтем в бок, приводя в чувство и вытаскивая из оцепенения:
— Ешь, боец. Тебе еще воевать, силы нужны, — негромко, но с нажимом сказал я.
— Да как-то… кусок в горло не лезет, — глухо буркнул Мартын, не поднимая глаз, и протянул свой нетронутый ломоть хлеба Нине.
Она секунду помедлила, переводя взгляд с него на меня, но все же робко взяла и тут же по-братски поделила его с Акимом.
Мартына я прекрасно понимал. Пацана откровенно трясло. Он переживал не столько от того, что только что убил человека, сколько от осознания собственной ошибки — он сорвал важнейший допрос. Мы могли бы выведать у этого недобитого егеря что-то жизненно важное, а он в секундной панике просто нажал на спуск. Да и само это убийство — в упор, глядя в расширенные от страха глаза, пусть и не первое для него, — все равно далось нелегко. К такому невозможно привыкнуть
