то и дело бросает на меня быстрые, оценивающие взгляды. Явно хотела что-то спросить, но не решалась.
— Ну, говори уже, что надумала, — не выдержав, усмехнулся я, не сбавляя шага.
Она чуть помешкала, словно подбирая слова, но всё же выпалила:
— Откуда ты всё это умеешь?
— Что именно?
— Да всё! — она всплеснула руками. — В лесу ориентируешься, как местный. С егерями этими немецкими ты как лихо разобрался… А как допрос вел? Хладнокровно, со знанием дела. Тебя, поди, этому в детском доме обучили? — губы ее скривились в ироничной полуулыбке, но темные глаза вперились в меня с острым, цепким любопытством.
— Приходится быстро учиться, — мягко отшутился я. — Война, знаешь ли, лучший учитель.
Она лишь недоверчиво хмыкнула и покачала головой.
— Ты очень странный, Степан. Совсем не похож на того паренька, кем пытаешься казаться.
Я благоразумно промолчал. Лиза тоже затихла на какое-то время, перешагивая через узловатые корни, а потом вдруг произнесла — тихо и очень серьезно:
— Но ты молодец. Спасибо тебе. Честно. Если бы не ты тогда…
Она осеклась и не договорила. Я повернул голову и посмотрел на неё. Под маской строгой диверсантки промелькнуло что-то искреннее, теплое, граничащее с неподдельным восхищением. Но стоило мне задержать взгляд на её темных глазах, как Лиза вмиг стушевалась, резко отвернулась и сделала вид, что крайне увлеченно изучает сосновые ветки на обочине тропы.
Вскоре мы вышли к Лучину. Деревня встретила нас тяжелой, настороженной тишиной. Вроде обычное село: покосившиеся заборы, серые избы под соломой. Но на улице почти никого. Ни привычных старух на завалинках, ни вездесущей чумазой детворы, ни даже брехливых дворняг, которые обычно первыми чуют чужаков.
— Настораживает, — одними губами протянула Лиза, машинально прижимая к себе сумку с оружием.
Я был с ней полностью согласен. Но обратного пути не было. Нужно идти.
Мы вышли из-под спасительной тени деревьев и зашагали по пыльной деревенской улице. Пусто. Ветер лишь гонял пыль на дороге.
— Может, на сельхозработы все ушли? Полевая страда всё-таки, — вполголоса предположил я, хотя сам ни на грош не верил в эту версию. В мае в деревнях кипит жизнь, дворы не бывают настолько вымершими.
— Вон, смотри, — Лиза едва заметно кивнула подбородком в сторону. — Мужики стоят.
Я и сам уже срисовал эту компанию. Четверо крепких мужиков топтались у добротной крайней хаты. Расслабленно курили, передавая друг другу самокрутки, о чем-то лениво переговаривались. И вот же зараза…
Одеты вроде в обычное гражданское, горбятся, играют, как они думают, мужиков. Вот только актеров подобрали не правильных, не фактурных. Как сказал бы Станиславский: «Не верю!»
Морды сытые, нагловатые, спокойные. Крестьяне в разгар посевной так у заборов не прохлаждаются. Слишком уверенные позы, слишком хозяйские взгляды.
Мы с Лизой обменялись короткими, понимающими взглядами. Договорившись без слов, мы не сбавили шага, сохраняя безмятежный вид обычных путников, и поравнялись с ними. Мужики разом оборвали разговор, притихли и впились в нас тяжелыми, подозрительными взглядами. Они молча проводили нас глазами до самого поворота, но не окликнули.
— Как мы в такой обстановке связного искать будем? — едва слышно, одними губами спросила Лиза. — Не будем же в каждую хату стучаться и пароль спрашивать.
— А что за пароль-то хоть? — так же тихо поинтересовался я, не сбавляя шага.
Лиза ответить не успела. Её взгляд зацепился за сухонького дедка, гревшегося на завалинке у соседней хаты. Дед безучастно строгал какую-то деревяшку. Лиза решительно свернула к нему, натягивая на лицо простецкую, чуть растерянную улыбку. Я, сбросив напряжение с плеч, лениво поплелся следом.
— Здрасти, дедушка, — приветливо певучим голосом начала Лиза.
— Прывитанне и табе, доченька, — дед поднял на неё блеклые, слезящиеся на солнце глаза.
— А вы не знаете случайно, где тут Серафима Никифоровна живёт? Бабуля наша совсем плохая стала, хворает. Вот, пришли забрать её к себе.
Дед перестал строгать. Призадумался, неспешно пожевал губами, покрутил седой головой, словно прикидывая что-то в уме.
— Нет, милая, такой не знаю, — наконец выдал он глуховатым старческим баском. — Да и мало ли их, Серафим-то, у нас тут. Это вам, ребятушки, к старосте надо идти. Он всеми ведает: кто, кого и откуда. Подскажет.
Лиза вежливо кивнула, поблагодарила и отошла к дороге. Улыбка мигом слетела с её лица.
— Ну, нет, это точно не он, — разочарованно буркнула она мне. — Идем дальше.
Я тихо усмехнулся.
— А ты разве не поняла?
— Что я должна была понять? — она удивлённо и чуть раздраженно вскинула тонкие брови.
— Пароль твой. Он как бы и есть ответ на то, кто связной, — спокойно пояснил я. — Ты спросила про старуху, он тебя напрямую к старосте отправил. Значит, связной — это староста. И кого ты об этом не спросишь, все будут к старосте посылать.
Лиза недоверчиво прищурилась, покосилась через плечо на дедка, который снова меланхолично строгал свою деревяшку.
— А если не он? Будем искать старуху? А её и в помине нет. А вдруг документы у нас этот староста начнёт проверять. Полицаям сдаст…
— Придётся рискнуть. Других зацепок у нас нет, — отрезал я.
Она нахмурилась, затем кивнула, соглашаясь, и развернулась обратно к завалинке.
— Дедушка, а не подскажете, где староста-то живёт?
— Да вон тот дом, — дед вытянул узловатую руку, указав вдоль улицы. — С высоким глухим забором, калитка синяя. Туда ступайте.
Мы двинулись в указанном направлении. Лиза шла молча, мрачно хмурясь. Воздух вокруг казался густым и тяжелым. Наверное, она нутром чувствовала то же, что и я: в Лучине происходило что-то очень скверное.
Чем дальше мы шли, тем больше резали глаз детали. На улице терлось слишком много крепких, молодых мужиков. И, кроме того деда, мы так и не встретили ни одной бабы, ни одного шмыгающего носом пацаненка. Да и мужики эти, если присмотреться, напоминали крестьян не больше, чем я — балерину.
У одного из-под засаленных штанов выглядывали отменные яловые сапоги, у другого волосы были аккуратно выбриты на висках и зачесаны назад — типичная немецкая стрижка, на которую никакой деревенский не стал бы тратить время. А когда резкий порыв майского ветра распахнул полы просторного пиджака у третьего «селянина», я отчетливо срисовал кожаную сбрую и выпирающую из-под мышки рукоять офицерского парабеллума.
Тут-то пазл в моей голове сложился окончательно.
Я скосил глаза за плетни и сараи. И сердце пропустило удар. Там, в тени задних дворов, прикрытые свежесрубленным лапником и грязными маскировочными сетями, прятались туши техники. Угловатые силуэты немецких бронетранспортеров-ганамагов. Из-за одной поленницы хищно торчал ствол пулемёта МГ-34 на зенитном станке, задранный к небу. Рядом угадывались тяжелые мотоциклы с колясками и тентованный грузовик. А над крыльцом
