и совсем другое снарядить ими патроны. Тут специальный станок нужен. И инструмент!
– Марек, – сказал Леслав. – Не вы….ся. У нас нет времени искать надежного слесаря-оружейника. Такого, чтобы держал язык за зубами. Я пришел к тебе потому, что ты это умеешь. И язык держать на привязи, и все остальное.
– Значит, денег я на этом деле не заработаю, – вздохнул ювелир. – Раз уж сам Леслав Яруч говорит комплименты Мареку Шмулевичу…
– Правильно понимаешь, – усмехнулся городской сыщик. – Но я буду очень тебе благодарен.
– Мы будем благодарны, – добавил Ярек.– Могу пообещать хорошую скидку на рекламу в «Вечерних известиях».
– А вот это уже интересно, – оживился ювелир. – Пан Ярек Дрошкевич, если не ошибаюсь?
– Он самый.
– И велика скидка?
– Договоримся.
– И все-таки?
– Пятнадцать процентов на месяц.
– Двадцать пять на два, – быстро сказал Шмулевич.
– Да я бы и все пятьдесят на три дал, но, боюсь, главный вышвырнет нас на улицу пинками, и вы не получите вообще никакой, – судя по всему, торговаться репортер «Вечерних известий» Ярек Дрошкевич умел не хуже ювелира Марека Шмулевича. – Восемнадцать. И все-таки месяц.
– Двадцать. И я готов согласиться на тридцать два дня.
Остальные только успевали переводить взгляды с одного на другого.
– По рукам, – сказал Ярек.
Скрепили договор рукопожатием.
– Так я спрашиваю, сколько пуль? – повторил вопрос ювелир.
Все посмотрели на Симая.
– Хотя бы по пять-шесть на брата, – сказал тот. – Лучше по семь.
– Или по восемь, – буркнул Марек.
– Или, – легко согласился кэдро мулеса.
– Давайте патроны.
Андрей и Симай выщелкнули из магазинов по восемь патронов, положили на стол.
– Я не взял оружия, – признался Ярек. – Но у меня Смит-Вессон.
– Как и у меня, – сказал Леслав. – Будешь должен.
После чего вытащил из карманов и отсчитал на стол шестнадцать револьверных патронов.
– Как я понимаю, вам нужно быстро, – Сыскарь уже сбился, считая вздохи ювелира.
– Сегодня – к девяти часам вечера, – сказал Леслав Яруч. – Самое позднее.
– Издеваетесь, – догадался Марек. И не дождался ответной реплики.
– Чтоб вас так девушки успевали любить, – пожелал он печально. – Как раз сегодня я обещал починить колье для княжны Потоцкой. И как мне теперь разделиться надвое?
– Княжне придется подождать, – беспечно пожал плечами Симай. – Наше дело важней.
– Это вы так говорите! – взвился ювелир. – А я могу запросто лишиться хорошего клиента. Вы знаете, сколько стоит труда и нервов заполучить хорошего клиента?! Впрочем, откуда вам знать. Вы, цыгане, вечно кочуете – сегодня здесь, завтра там…
– Сколько тебе должна княжна за прежнюю работу? – перебил Леслав.
– Э… – замялся Марек.
– Вот и думай. Может быть, самое время характер проявить? Нашел тоже хорошего клиента.
Симай засмеялся. Ювелир с улицы Змеиной Марк Соломонович Шмулевич думал недолго.
– Хорошо, – сказал он. – Марек Шмулевич сделает все как надо и минута в минуту. Приходите в девять. У меня только один вопрос.
– Какой? – обернулся Леслав, который уже направился к выходу.
– Скажите, из города уже пора ехать, или все-таки еще можно немножко погодить?
После посещения ювелира, они разделились, договорившись встретиться здесь, на Змеиной, ровно в девять вечера. Ярек, Андрей и Симай отправились в городской архив, чтобы попытаться найти записи, о которых упоминал покойный Иосиф Казимирович Белецкий.
Леслав же Яруч, будучи на службе, вознамерился по горячим следам расследовать убийство архивариуса. Имелось у него несколько соображений по данному поводу.
Первое. Белецкий был убит хоть и ужасным способом, но вполне, будем так говорить, обыденным. Перерезанное бритвой (оружие убийства не нашли, но это, скорее всего, была именно бритва) горло он, сыщик городской полицейской управы, видел не в первый раз. Значит, с большой долей вероятности можно предположить, что убийца – человек. Уже легче.
Второе. Опрос соседей по дому, некоторые из которых знали Иосифа Казимировича больше сорока лет, выявил, что врагов у архивариуса не было. Во всяком случае, явных. Жизнь он вел тихую, спокойную. После смерти жены более десяти лет назад, второй раз не женился. Детей у них не было. Дамочек домой не водил, не пил, не играл, долгов, судя по всему, не имел. А если бы даже и имел, то должника убивают крайне редко. Чаще стараются долг взыскать тем или иным путем.
Далее. Из квартиры ничего ценного не пропало. При обыске в ящике бюро были найдены пятьдесят рублей ассигнациями, сорок золотыми червонцами, а также женские золотые ювелирные изделия, вероятно, принадлежавшие супруге Белецкого. Не бог весть что, но все-таки ценность. Значит, действовал не грабитель-душегуб.
Тогда – кто?
Поистине фантастический рассказ Ярека, Андрея и Симая натолкнул полицейского сыщика на интересную мысль. А что, если у действующих в его городе вампиров есть люди-пособники?
…Здесь следует сказать несколько слов о самом Леславе Яруче, его характере и образе мыслей. К своим тридцати девяти годам Леслав Юрьевич Яруч, с одной стороны, успел приобрести славу блестящего сыщика, способного распутать самое загадочное преступление и поймать самого неуловимого преступника, а с другой – человека нелюдимого, грубоватого и не слишком почтительно относящегося к вышестоящему начальству. А точнее сказать, совсем не почтительно. «Не люблю дураков», – объяснял он кратко тем немногим друзьями и товарищам, которые у него имелись, когда они пытались узнать, в чем причина его карьерных неудач. Потому что в понимании любого разумного человека, при имеющихся талантах Леслав Юрьевич Яруч давно должен был занимать пост начальника сыскной полиции Княжеча, как минимум. А то и бери выше – Петербурга! Последний, к слову, как место службы в карьере Яруча имелся. Но в столице Империи сыщик не прижился все по тем же причинам – слишком ершист. К тому же, хоть и прекрасно говорил, читал и писал по-русски, на три четверти являлся поляком и на четверть евреем. Плюс католиком. И никакой протекции свыше.
Насчет нелюдимости сам Яруч мог бы поспорить. Он любил людей (хотя за годы работы выработал в себе известную долю цинизма). Просто не был склонен к панибратству и десять раз присматривался к человеку и проверял его, прежде чем приоткрыть ему хотя бы краешек своей души. А душа у Яруча была вполне себе добрая и отнюдь не заскорузлая. Разум
