в коридоре, оказался, конечно же, Зина Карпинский. Он сидел в редакционном коридоре и посасывал дешевую папиросу. Вид у него был помятый.
– Явился – не запылился, – сказал он тускло, завидев меня. – Главный уже собирался в полицию заявлять о твоем исчезновении.
– Да ну?
Я присел рядом, вытащил из внутреннего кармана флягу, открутил крышку, протянул флягу Зине:
– Коньяк.
– Спаситель, – проникновенно сказал коллега и приник к горлышку, словно погибающий в пустыне от жажды к роднику с чистой холодной водой.
Я ждал. Мне было интересно, остановится Зина или выдует все. Он остановился после четвертого глотка, вернул флягу. Выдохнул воздух, утер грязным платком заслезившиеся глаза. Его папироса погасла. Я дал ему прикурить и закурил сам.
– Ух, – сказал Зина повеселевшим голосом. – Натуральное воскрешение Лазаря. Спасибо, коллега.
– Не за что. Так что главный? Сильно лютует?
Меня не было в редакции три дня. Два с половиной, если быть точным. И я не предупреждал о своем исчезновении. Не критично, но и не сказать, что в порядке вещей. Я любил свою газету и работу и не любил ставить в идиотское положение доверяющих мне и надеющихся на меня людей. В данном случае главного. Не говоря уже о том, что обычную рабочую дисциплину тоже никто не отменял.
– Да не то чтобы… – Зина доверительно наклонился ко мне, дыхнув сложной смесью вчерашнего перегара, свежеупотребленного коньяка и табачного дыма. – По-моему, он и впрямь о тебе беспокоился. Как и все мы, кстати. Разве можно так пропадать? Ни звонка, ни записки. Дома тебя нет, в «Веселом метранпаже» тебя опять нет. Где искать?
– Вот он я, – сказал я. – Здесь. Спасибо за беспокойство, правда.
Хлопнул Зину по плечу, поднялся, загасил сигарету в медной пепельнице на высокой ножке и пошел в кабинет главного.
– Ага, – сказала секретарь редакции Фелиция, не вынимая изо рта горящей папиросы. Ее длинные костистые пальцы с коротко обстриженными ногтями уверенно стучали по клавишам «Ундервуда», глаза косили в рукопись, лежащую слева от пишмашинки. – Явился – не запылился.
Да что ж они сегодня все такие одинаковые.
– Как раз хотел попросить у тебя одежную щетку, – сказал я.
– Ты знаешь, где лежит, – она изобразила пожатие плечами. – Но думаю, что тебе понадобится не щетка, а вазелин. Кстати, он у меня тоже есть.
– Фу, Фелиция, – сказал я. – Что за намеки? Как-то тебе даже не к лицу.
– Иди-иди, – сказала она. – Между прочим, я тоже волновалась. Ты об этом думал?
Она вынула изо рта папиросу и посмотрела на меня своими синими глазами. Глаза у нее были красивые. Большие, с мохнатыми ресницами. Лицо подкачало – слишком костистое, с тяжелым подбородком и длинным носом. Опять же, немолодое уже было это лицо. Румянец искусственный, морщины настоящие. А вот глаза были красивые. И губы.
– Извини, – сказал я. – Больше не повторится.
– Так я тебе и поверила, – сказала она, вставила папиросу обратно, пыхнула и застучала по клавишам.
Я дважды ударил в дверь костяшками пальцев, дождался привычного рыка: «Кому там жить надоело?!» и вошел.
Главный сидел за столом и что-то черкал в лежащей перед ним рукописи.
– Ага, – сказал он, подняв глаза.
– Явился – не запылился, – опередил я.
Он помолчал, жуя губами, потом опустил глаза на рукопись и буркнул:
– Проходи, садись, рассказывай.
Я прошел и сел:
– Одно могу пообещать – материал будет сенсационный.
– Насколько сенсационный?
– Если сравнить с землетрясением, то выше девяти баллов. Гораздо выше. Цунами. Да что там цунами – Всемирный потоп. Такого еще не было.
– Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, – процитировал главный, – и нет ничего нового под солнцем.
– Это верно, – заметил я. – И все-таки.
– Как-то связано с трупами на улице Кожевников?
– Напрямую. И не только с ними. Боюсь даже, что нам не поверят.
– Ха! – воскликнул он. – Газете не должны верить, газету должны покупать.
– Вы же сами этому не верите, шеф, – сказал я.
– Я?! – возмутился он. – Да это мое жизненное кредо, можно сказать!
– Раз купили, два купили, а потом верить перестали. Поскольку оказалось враньем. И тут же перестали покупать.
– Ну не до такой же степени, – сказал он. – Правда должна быть. Не кричи зря «волки» и все такое прочее. Или, – он посмотрел на меня пристально, – у тебя такая правда, что в нее трудно поверить?
– А я, о чем толкую! Не просто трудно. Боюсь, невозможно.
Он умолк. Откинулся на спинку кресла, уставился в потолок, сцепил пальцы на животе. Думал. Молчал и я.
– Ладно, – произнес наконец главный. – Можешь вкратце поведать, в чем дело?
– Могу.
И я вкратце поведал ему, в чем дело. Это заняло около десяти минут. Возможно, двенадцать.
Главный слушал молча, не перебивал, и по его лицу было заметно, что он не верит ни единому моему слову. Но я должен был рассказать. В конце концов, на карту была поставлена безопасность горожан. Пока нам относительно везло, но теперь их некому было защитить. Через пятнадцать часов портал между мирами откроется снова, и кто знает, сколько вампиров на этот раз перейдут черту и отправятся на охоту – пятеро, десяток, дюжина? Гласность – единственное оружие в данной ситуации. Пусть люди приготовятся. Предупрежден – значит, вооружен. И гори оно все огнем.
– Не ожидал от тебя, – сказал главный. – Вампиры? Другой мир, который опережает наш на сто с лишним лет? Таинственные незримые врата в лесопарке Горькая Вода, которые открываются раз в сто двадцать лет? Ты же репортер, Ярек. Хороший репортер, который работает в хорошей уважаемой газете. Что случилось? Решил в романисты-беллетристы податься? Не скрою, такой роман я бы прочитал с интересом. Но не мне тебе объяснять, чем художественный текст, к тому же фантастический художественный текст, отличается от честного репортажа.
– Объяснять не надо, – я достал пачку сигарет, купленную мной в том Княжече и газовую пластмассовую зажигалку, протянул пачку шефу. – Берите.
– Что это?
Я вытащил сигарету, щелкнул зажигалкой, прикурил. Положил пачку перед ним на стол. Следом зажигалку. Затем вытащил из сумки пару журналов с
