ногу, но вы мне не позволили!
— Что ты несёшь? — перекрестился кто-то в толпе. — Отрезать ногу живому человеку? Это сатанинское дело!
— Так не бывает, — буркнул староста. — Отнять ногу — значит отнять душу.
— Лучше потерять одну ногу, чем умереть! — выкрикнула Кира, но её слова потонули в гуле толпы.
Грек поднял обе руки, призывая к вниманию.
— Видите? Она не знает меры! Она кромсает плоть, как мясник. Разве это не ведовство?
— Ведовство! — подхватили голоса из толпы. — Сжечь её!
Кто-то бросил ком земли. Он ударил Киру в плечо, оставив грязное пятно на одежде.
— Я помогала, — хрипло сказала Кира, глядя прямо на старосту. — Я хотела спасти его. Он всё равно бы умер.
— Зачем тогда ты лезла в его тело ножом? — крикнул мужчина в потёртом кожухе. — Чтобы впустить злого духа?
— Чтобы выпустить гной! Чтобы облегчить его страдания!
— Облегчить? — взвизгнула женщина с платком. — Он умер в муках, а ты стоишь здесь! Смеётся, ведьма!
— Я не смеялась, — возразила Кира.
— А глаза? — выкрикнул другой голос. — Видели, как её глаза сверкают? Ночью она что-то шепчет!
— Я молюсь! — сорвалось с её губ. — Я просто молилась!
Староста поднял посох, и шум постепенно стих.
— Тише! — глухо произнёс он. — Пусть говорит грек. Он учёный.
Грек шагнул ближе, его глаза горели праведным гневом.
— Когда кровь течёт, её нужно останавливать, а не открывать новые раны! Она разрубила плоть! Она лила кипяток! Она шептала чужие слова! Я сам это видел!
— Это дезинфекция! — почти выкрикнула Кира, не осознавая, что слово им незнакомо. — Это нужно, чтобы убить заразу, чтобы рана не гноилась!
— Убить! — Грек торжествующе взмахнул рукой. — Слышали? Она сказала «убить»! Вот её истинная суть!
Толпа загудела громче.
— Сжечь её! — крикнули сзади. — Пусть её дух уйдёт вместе с дымом!
Староста посмотрел на кучу дров, затем перевёл взгляд на Киру.
— Если ты невиновна, боги тебя спасут. Огонь не тронет чистую душу.
— Дрова сырые, староста, — тихо заметил кто-то. — Они не разгорятся.
— Разгорятся, — отрезал староста. — Смолой всё обмазано.
Кира дёрнула плечами, верёвка скрипнула, врезаясь глубже в кожу.
— Владимир знает, — хрипло сказала она. — Я лечила его. Пусть он скажет, что я не ведьма.
Толпа на мгновение затихла. Несколько человек обернулись, ища княжича глазами.
— Не зови княжича, — прошептал кто-то. — Он не для таких, как ты.
— Пусть скажет! — закричала Кира. — Пусть подтвердит, что я помогла ему!
Грек коротко засмеялся.
— Княжич не станет вмешиваться в правосудие.
— Он не знает! — голос Киры сорвался, переходя в рыдание. — Я делала всё, что умела. Я не хотела никому зла.
— Все ведьмы так говорят, — буркнул староста. — Пока огонь не поднесут к их ногам.
Он махнул рукой резко, как отсёк что-то невидимое. Из толпы сразу отделились двое — плечистые, с мраком на лицах, в руках у каждого дрожали факелы. Огонь на концах плясал, рвался в разные стороны, оставляя за собой следы копоти и горячего дыма.
Кира машинально втянула воздух, пытаясь отогнать головокружение, но дым тут же врезался в горло, обжёг лёгкие. Глаза резануло болью — каждый вдох отдавался слезами, и всё вокруг стало размываться, терять очертания. Фигуры перед ней казались двойными, чужими. Огонь от факелов отражался в их зрачках — то ли угроза, то ли призыв к началу.
Она попыталась моргнуть, но на ресницах уже осели крупицы сажи. Всё тело стало каким-то чужим, ватным, а в ушах звенел глухой, вязкий шум, будто земля сама ждала, когда рухнет первый крик.
— Подожди, — сказал один из мужчин, молодой и худой. — Может, лучше бросить её в воду?
— Вода святая, — староста покачал головой. — Её нельзя осквернять. Пусть огонь решает.
Толпа снова зашумела. Женщины крестились, мужчины придвинулись ближе.
— Я не ведьма, — тихо повторила Кира. — Я человек.
Никто не ответил. Только ветер, застрявший в кронах дуба, гудел низко, как старый зверь, и от этого звука всё внутри сжалось.
Один из мужчин шагнул ближе и наклонил факел. Кончик пламени коснулся смолёной тряпки — короткий, злой шипящий звук прорезал тишину, словно чья‑то кожа обожглась. Дым взметнулся вверх густым столбом, в нём мелькали оранжевые искры, похожие на глаза, и сразу потянуло смолой, горелыми травами, смертью.
Кира зажмурилась, стараясь не дышать.
«Если сгорю — всё кончено. Если выживу — тоже конец», — пронеслось у неё в голове, как удар, тихо, без жалости к себе.
Первое прикосновение жара было почти терпимым — лёгкий укол, будто кто‑то провёл горячим пером по коже. Потом — резкий толчок боли, как нож, как вспышка. Тело дёрнулось, колени подогнулись, верёвка натянулась сильнее, и боль в запястьях соединилась с жжением у ног. Смола зашипела громче, дрова начали трещать, будто смеялись, — коротко, нервно, отрывисто.
Кто‑то в толпе выкрикнул что‑то, голос сорвался, и другие подхватили, не разобрав слов. Воздух вокруг будто задрожал, стал плотным, наполненным горячим гулом, и Кира поняла — началось.
— Пошло! Горит, смотрите!
Кира попыталась вдохнуть, но дым ударил в горло. Воздух был густым, липким, с привкусом жира и гари.
— Боги видят! — кричал староста. — Если она чиста, огонь её не тронет!
— Не тронет! — подхватили десятки голосов.
Кира зажмурилась, чувствуя, как волосы прилипают к мокрому от пота лицу. В этот момент она вспомнила: в полене под ногами, которое подсунули как подставку, был тайник. Пакет из коры. Внутри — телефон.
«Если сейчас — то всё».
Кира опустилась чуть ниже, насколько позволяли натянутые верёвки — каждая жилка в руках тянулась, будто готовая лопнуть. Коленом она нащупала что-то под ногами — рыхлая кора, обугленные щепки, а под ними вдруг холодный, гладкий край. Пальцы с трудом заскользили вниз, на ощупь — металл, стекло… знакомая прохлада, будто из другого мира. Смартфон.
Она не поверила сразу — дыхание сбилось, сердце ухнуло вниз.
«Он здесь. Он всё ещё здесь».
Дым лез в рот, в глаза, лип к коже. Толпа вокруг уже ревела — кто-то кричал: «Жги!», кто-то швырял в костёр пригоршни земли и соломы, будто помогая огню ожить. Пламя вспыхивало рывками, прыгало к её ногам, облизывая подол,
