убить. Убить, Владимир.
Он шумно вдохнул.
— Кира. Хватит.
— Нет. — Она качнула головой. — Это нечестно. Это больше, чем нечестно. Это показывает, кто ты мне. И кто я тебе.
Владимир шагнул вперёд, но она не отступила.
— Ты её отправил в ссылку. Не казнил. Потому что её сын — твой княжич. Потому что он важен. Потому что это твоя кровь.
Она коснулась груди ладонью.
— А я — нет.
Тишина ударила сильнее, чем крики. Владимир прошептал:
— Мы поговорим потом.
— Не о чем говорить, — сказала Кира. — Мы друг другу больше не муж и жена. Мы просто живём в одном тереме. Соседи. Сожители.
Он побледнел так, будто его ударили в живот.
— Не смей…
— Я всё уже сказала. — Она отступила назад, не теряя взгляда. — Ты разделил нас сегодня. Сам.
Кира резко развернулась, не давая себе больше ни взгляда, ни слова — просто повернулась на каблуках, спина прямая, плечи подняты. Каждый шаг отдавался тяжестью в груди, но идти назад, к двери, было легче, чем стоять под этим взглядом.
Владимир дернулся за ней, шагнул вперёд, будто собирался остановить, окликнуть или бросить в спину упрёк. Его босые ноги шлёпнули по полу, капля крови сорвалась с локтя.
В этот момент из толпы дружинников, прижавшихся к стене, кто-то тихо, но разборчиво проговорил:
— Княже… не сейчас…
Владимир застыл, так и не решившись двинуться за ней. Пальцы его сжались, взгляд остался тяжелым, пристальным, полным злости и неразрешённой обиды. Дружинники, как по команде, отвели глаза, кто-то потер подбородок, кто-то вздохнул с облегчением, будто воздух вновь пошёл по горнице.
Кира шагнула к выходу, не оглядываясь ни разу. Каждый шаг казался громче предыдущего, каждый взгляд, впившийся в спину, был ощутим физически — будто невидимые стрелы. Она шла сквозь этот строй, чувствуя: здесь её не ждут, здесь каждый — судья. Запах крови, дыма и человеческого страха тянулся за ней плотной, глухой волной.
В груди — острое, режущее чувство.
«Сегодня один враг пал. Но чем я заплатила? Чем-то большим, чем хотела…».
За дверью горницы она остановилась, прислонилась плечом к стене, только тут позволила себе выдохнуть — тихо, с надсадой, будто выпуская из себя всю эту ночь. На мгновение захотелось опуститься на пол, закрыть глаза, раствориться — но она только выпрямилась, провела ладонью по лицу и пошла дальше, сквозь тяжёлый, тёмный терем.
Часть 6. Четыре жены. Глава 77. Дым над Киевом
Горница гудела низким, глухим гулом, словно огромная бочка, в которой плескалась затхлая брага. Смех вырывался будто через зубы, прячась за жёсткими лицами: губы у людей двигались, а глаза оставались насторожёнными, пустыми, как у кукол на нитках. Воздух дрожал, густой, пропитанный гарью и резкой, солоноватой влажностью; в нём пахло выжженным жиром, старой кровью, дымом от лучин и мокрой кожей — только что сброшенной, всё ещё тяжёлой от пота и дождя.
Кира стояла у самого входа, стиснув руки так, что ногти впивались в ладони. Её спина касалась холодной стены, за которой тянуло сквозняком, и этот сквозняк мешался с сыростью в груди. Она всё не решалась войти глубже, чувствуя себя чужой в этом шумном, но ледяном скоплении.
Владимир появился неожиданно — словно вырос из темноты за дверью. Дверная створка тяжело ударилась о камень, заглушив самый громкий хохот. Он вошёл медленно, шаг за шагом, будто каждый шаг давался с усилием, и каждый вздох рвался сквозь усталость, застревающую в груди. На сапогах, по-прежнему покрытых жёлтой, высохшей пылью, темнели разводы грязи. На плаще застыли кусочки репейника и мелкая трава, принесённые с далёких дорог.
Взгляд его был тяжёлым, тёмным, как сгусток грозовой тучи. Тени под глазами казались глубокими, запавшими, а губы — плотно сжатыми. Он окинул горницу взглядом — взгляд этот был острым, как нож, и холодным, как вода в роднике после зимы.
Дружинники переглядывались украдкой, бросая взгляды друг на друга из‑под лба. Кто‑то поспешно отодвинул кубок, кто‑то опустил глаза в стол. Весёлый говор стих, будто его вдавили в глиняный пол. Кожа на лицах дрогнула, словно они пытались надеть новые маски — прочнее, но не успевали.
Владимир задержал взгляд на каждом, будто взвешивал, проверял — и в этих коротких остановках было столько угрозы, что в горнице становилось ещё теснее.
— Пейте, — хрипло сказал он. — Что встали, как бабы на погосте?
Пара человек попытались засмеяться — коротко, натянуто, как будто привычка к веселью могла спасти их от неловкости, но звук тут же угас в тишине, будто его кто-то резко затушил. Лица дружинников снова застыли, и только в уголках глаз мелькнуло что-то беспокойное.
Кира почувствовала, как по спине, от самой шеи до поясницы, ползёт ледяной комок. Пальцы на руках незаметно сжались крепче, ногти царапнули кожу. Холод словно проник внутрь, и даже тяжёлый жар от печи не мог прогнать его.
Владимир дошёл до стола, остановился на мгновение, тяжело опустился на лавку, не смотря ни на кого. Сиденье под ним скрипнуло, глухо отозвалась доска, а вместе с этим раздался сухой скрип кожи — доспехи терлись о рубаху, будто он не снимал их уже не первый день. Пыль осыпалась с его плеч, оставляя на лавке тусклый след.
Кира медленно, почти не дыша, сделала несколько шагов вперёд. Половицы под ногами жалобно застонали, скользкие после грязных сапог. Она приблизилась к столу, пытаясь не встречаться взглядом ни с кем из сидящих, и остановилась рядом — так близко, что слышала его неровное дыхание, виделась небритая щека и дрожащая жила на шее.
— Ты вернулся раньше, чем ждали, — тихо произнесла она.
— А ты надеялась, что не вернусь? — сказал он глухо.
— Нет.
— Врёшь, — отрезал он. — Все вы надеялись.
— Как прошёл поход?
— Как прошёл? — повторил он и резко стукнул кулаком по столу так, что кубки дрогнули. — Как говно прошёл.
Она опустила глаза, чтобы он не увидел вспышки страха.
— Болгары, — он выплюнул слово, — не те, что раньше. Или это мы стали слабее.
Тишина в горнице сделалась почти вязкой, будто в ней можно было увязнуть, как в липкой смоле. Дружинники сидели, напряжённо сутулясь, каждый смотрел в свой угол — кто в пол, кто в застывшее пламя на стене. Только чей-то короткий, сдержанный кашель прорезал тишину, прозвучав особенно резко в этом ожидании.
Владимир медленно
