протянул руку к кубку, пальцы на мгновение задержались на ободе, и в этом движении чувствовалась усталость, будто каждая мелочь требовала усилий. Он поднял кубок, сделал тяжёлый глоток, запрокинув голову, и почти сразу поморщился, сморщив нос и зажмурив глаза. Мёд обжёг горло, и он шумно выдохнул, будто выплеснул вместе с этим выдохом часть раздражения. Кубок со звоном опустился на стол, разливая по доскам тёмную каплю.
— Перун отвернулся, — выдохнул он. — Перун. От меня. От нас всех.
Он ударил кубком о стол.
— Где жрецы? Где эти псы? Пусть скажут мне в глаза, почему бог, которому я рублю головы, кормлю его капища, пою его молоком наших жён, — почему он отвернулся?
У столов переглянулись. Кто-то тихо перекрестился — так быстро, что успела заметить только Кира.
— Владимир… — начала она осторожно.
— Не надо, — он вскинул руку. — Не лезь.
Кира, не в силах выдержать этот внезапный, острый запах усталости и злости, отступила на полшага. Пятки коснулись холодного порога, и ей показалось, что воздух вокруг стал плотнее, тяжелее.
Владимир медленно провёл ладонью по лицу, задержавшись у виска. Пальцы скользнули по щеке, оставив тёмную, размазанную полосу пыли и засохшей грязи — след долгого пути, пота и ночевок у чужих костров. Взгляд его сделался мутным, усталым, как у человека, который слишком долго шёл сквозь дождь и не находил ни покоя, ни сна.
В горнице снова послышался лёгкий скрип лавок — кто‑то шевельнулся, но тут же замер, будто боясь даже вздохнуть громче.
— Я видел смерть, — сказал он вдруг тише. — Видел, как падают лучшие мои люди. Видел, как их добивают мальчишки… мальчишки, Кира.
Она молчала.
— Я думал… — он замялся, дёрнул плечом. — Я думал, Перун ведёт меня. А он…
Владимир хотел что-то сказать, губы его дрогнули, но он вдруг оборвал себя, резко поджав их. Лицо его стало ещё суровей, а взгляд упрямо опустился на стол, будто в эту короткую паузу он боролся с собой или с какой-то невидимой тенью, что вечно следовала за ним с дороги.
Дружинники сидели напряжённо, словно на иголках, едва дыша. Казалось, даже треск дров в очаге стал тише. Каждый чувствовал: неосторожное слово — и в горнице может вспыхнуть гроза. Несколько человек боязливо переглянулись, сжимая руками края своих поношенных плащей.
Но один из старших, седой, с тяжёлым подбородком и следами старых шрамов на щеке, решился нарушить молчание. Он медленно выпрямился, пальцы его цепко сжали край стола, и голос прозвучал грубо, хрипло, как у человека, давно привыкшего говорить только по делу.
— Княже… может, это знак испытания.
Владимир резко повернул голову.
— Ты свечки ему ставил там, на Волге? — рявкнул он. — Ты видел, как в грязи хрипят твои люди? Как мы не могли сдвинуть их строй? Как наши стрелы падали, будто мокрые?
Воин опустил глаза, будто боялся встретиться взглядом с князем, и мышцы на его шее натянулись под грубой кожей, словно он сдерживал какое-то слово.
Владимир дышал тяжело, глухо, как после долгого бега: грудь у него медленно вздымалась, плечи оставались напряжёнными, будто всё ещё лежала на них чужая тяжесть. Тени заострились у скул, и рука нервно сжимала край скамьи.
Кира, не отрывая взгляда от его руки, сказала тихо, почти шёпотом, но слова прозвучали ясно в настороженной тишине:
— Вернуться живым — уже победа.
Владимир поднял глаза, встретился с ней взглядом. В этот миг воздух в горнице стал холоднее, и даже пламя в очаге будто стало мерцать слабее. Его взгляд был тяжёлым, пронизывающим, в нём смешались усталость, злость и что-то ещё — такое, от чего хотелось отвести глаза, но Кира не отвела.
— Победа? — переспросил он. — Ты хоть понимаешь слово, что говоришь?
Она сглотнула.
— Люди живы. Ты жив. Это…
— Это поражение, — оборвал он. — Поражение, которое будут помнить. Болгары будут смеяться. Всю зиму. Всю зиму.
Он схватил кость с блюда и бросил её обратно.
— Всё из-за них, — процедил он. — Из-за богов. Они отвернулись.
Кира заметила, как у Владимира чуть дрожат пальцы — совсем незначительно, будто их трясёт от холода или злости, но скорее оттого, что всё внутри стало рыхлым, незащищённым. Он упорно не поднимал глаз на дружинников, словно между ним и людьми за столом вдруг выросла невидимая стена, за которой ему было проще спрятаться.
Она смотрела на него внимательно, не мигая, и вдруг остро ощутила — в этом его молчании, в сжатых кулаках и отвёрнутом взгляде — страх. Нечто новое, невыносимо личное: «Он боится, — мелькнуло у неё в голове. — Боится впервые. Вот оно — не сила, а пустота, которая растёт изнутри, когда всё рухнуло».
Владимир выдохнул резко, так, что плечи его вздрогнули, а изо рта словно вырвался чёрный дым тяжёлых, глухих мыслей. Взгляд его потускнел, и на лбу проступила тонкая испарина.
— Завтра костры, — сказал он. — Жрецов ко мне. Пусть чистят капища. Пусть режут кого надо. Я хочу знать, кто осквернил обеты.
Вдоль стола прокатилась едва уловимая волна движения: кто‑то поёрзал на лавке, кто‑то вытянул шею, бросая короткий взгляд на соседа, и тут же опустил глаза. Шероховатый звук скользящей по дереву ладони слился с хриплым вдохом — в горнице было слышно даже, как капает вода в углу. Несколько человек быстро переглянулись: в их взгляде мелькнуло тревожное «началось», как между собой передают весть без слов.
Кира шагнула ближе — осторожно, будто ступала по льду. Пятки едва касались пола, под подошвой скользили крошки грязи, и ни одна доска не скрипнула. Она приблизилась к Владимиру почти вплотную, чувствуя исходящее от него напряжение, как от тетивы перед выстрелом. Теперь она слышала его дыхание — резкое, частое, рваное, будто он сдерживал в себе что‑то тяжёлое, ещё не отпущенное наружу.
— Ты уверен, что вина в богах?
— Да. А в чьей ещё?
— В людской, — ответила она.
Он усмехнулся криво, будто ему стало больнее.
— Люди — грязь. Бог — железо. Если железо ломается — виновата грязь? Нет. Грязь виновата, что коснулась.
— Иногда железо ржавеет само по себе.
— Ты сейчас что сказала?
— То, что слышал.
Тишина упала внезапно, будто всё живое замерло. В горнице не было слышно даже дыхания — дружинники, притулившиеся к стенам, сидели неподвижно, сжав губы, глаза устремили вниз, кто на свои
