ради чего можно было терпеть и предавать — но нельзя было перестать выбирать.
— Знаешь, — сказала она после паузы. — В двадцать первом веке люди тоже любят так говорить. «Подумай о детях». Это всегда звучит, когда хотят продавить чужое решение.
— Какой век? — не понял он.
— Неважно, — отмахнулась она. — Суть одна. Ты сейчас не про душу сына говоришь, а про свои страхи. И про это твоё… «я хочу быть правильным князем в чужой книжке».
— Господи, да при чём тут книжки, — устало сказал Владимир. — Ты меня совсем не слушаешь.
— Слушаю, — возразила она. — Ты сначала обещаешь мне, что я буду первой. Потом говоришь «душа сына». Что дальше?
— Дальше, — медленно произнёс он, — я говорю, что твоё упрямство может стоить нам всего.
— Вот, — кивнула она. — Теперь честно.
— Расскажи.
Он выпрямился, в голосе снова зазвучала сталь, та самая, которой он привычно давил дружину.
— Ты ходишь по Подолу, — начал Владимир. — Шепчешься с этими христианами. Ты уже известна. Твоё имя среди них — как знамя.
Он зло усмехнулся.
— Княгиня, которая слушает их «милосердие», их сказки про одного бога. Они тебя почти святой считают.
Он ткнул пальцем в пол.
— И когда я крещусь, они скажут: «вот, видите, наша княгиня сказала ему, что так надо». Они будут к тебе тянуться ещё больше.
Он наклонился вперёд.
— А если ты скажешь вслух: «нет, я не верю, я не иду» — что будет?
— Они начнут делиться. Одни — за тебя, другие — против. Священники начнут шептать, что в доме князя есть неверная женщина. Греки начнут требовать, чтобы я навёл порядок. Жрецы местные, которые и так злы, скажут: «вот, смотрите, княгиня веры новой не принимает, значит, он сам не уверен». Они начнут играть на этом.
Он сжал челюсти.
— И в итоге меня будут дёргать со всех сторон. Через тебя.
— То есть я — удобная точка давления, — спокойно подытожила она.
— Да, — не стал отрицать он. — И если ты будешь упираться, страдать будем не только ты.
Он стал говорить жёстче.
— Эти твои подольские христиане. Эти Феодор с сыном. Их первым делом заденет. Скажут: «вот, твоя ведьма не хочет креститься — значит, вы её научили». Слуги, которые к тебе тянутся, — их будут подозревать. Братислава… — он оборвал, но взгляд сам поехал в сторону занавески.
Там тихо сопел ребёнок.
— Его тоже могут использовать, — договорил Владимир. — Скажут: «сын живёт в доме, где мать — язычница, несмотря на крещение князя». Начнут шептать, что он не такой.
Он выдохнул.
— Ты думаешь, я этого не вижу? Думаешь, я не считаю ходы дальше одного шага?
Кира молчала, глядя в пол.
— Я не хочу тебе угрожать, — сказал он тише. — Но я хочу, чтобы ты понимала: твоё «я не хочу» — это не просто слова в этой комнате. Это волны по всему городу.
— Понимаю, — ответила она. Голос был глухим.
— Тогда… — он потянулся к ней ладонью, не дотронулся, остановился в воздухе. — Тогда будь умной. Сделай это вместе со мной. Крещение.
Он призвал мягкость, которой у него почти не осталось.
— Ты будешь первой при дворе. Ты станешь не просто женой князя. Тебя будут уважать и там, и здесь. Ты сможешь защищать своих. Сможешь говорить с их священниками на равных. Твой сын будет…
— Хватит, — тихо сказала она.
Он замолк.
— Я слышала всё, — сказала она. — И про «первую при дворе», и про «душу сына», и про «волны по городу».
Она подняла голову. Лицо было бледным, но спокойным.
— Теперь слушай ты, — сказала Кира. — Внимательно.
Владимир напрягся.
— Я не приму твою рабскую веру, — сказала она медленно, отчётливо. — Не потому что «я против тебя», не потому что «я упрямая баба», как ты любишь думать. А потому что я вижу, что это за штука.
Она чуть наклонилась.
— Ты хочешь быть их рабом — будь. Это твой выбор. Тебе нравится обменивать кровь на благословения, менять богов как щиты — меня не заставляй делать то же самое. Я не буду принимать веру как часть политической сделки.
Он сжал губы в тонкую линию.
— Слова красивые, — сказал он. — А когда за ними придут с мечами?
— Пусть приходят, — сказала она. — Хочешь — убей меня сам. Прямо сейчас. Так честнее будет. Чем заставлять меня кланяться чужому богу ради твоих договоров.
Он вскинулся.
— Не неси чушь, — резко бросил он. — Никто тебя сейчас…
— Тогда слушай до конца, — перебила она.
Глаза у неё блестели, но голос не дрожал.
— Я не буду христианкой, потому что ты так решил. Потому что греки так решили. Потому что священник так сказал. Моя вера — не твоя игрушка. Хочешь — считай меня язычницей. Ведьмой. Кем угодно. Но это твой ярлык, не моя скотина.
Она выпрямилась.
— И ещё раз. Хочешь сам — будь рабом. Меня не заставляй быть рабом. Всё.
Повисла тишина. Только за занавеской шмыгнул носом Братислав и перевернулся, простонал во сне.
Владимир сидел, уставившись в пол. Пальцы его так и застыли между ними, недотянувшись до её колена.
— Ты не понимаешь, — глухо сказал он наконец. — Что за слова ты сейчас говоришь.
— Понимаю, — возразила она. — Очень хорошо понимаю.
Она встала с лавки.
— Кира, — рыкнул он. — Стоять.
Она остановилась, но не обернулась.
— Ты… — он искал угрозу, не находил подходящих слов. — Ты своим упрямством…
— Моё упрямство — это всё, что у меня осталось, — сказала она. — И я не отдам его ни тебе, ни твоим грекам.
Он хотел встать, схватить её за руку, как делал раньше, но не двинулся. Только ударил кулаком по колену.
— Тебе это дорого обойдётся, — выговорил он.
— Мне уже дорого обошлось, — ответила она. — С любого конца.
Она повернулась к нему лицом ещё раз.
— Ты можешь угрожать мне, можешь давить через сына, через слуг, через город. Но если ты хоть раз попытаешься сломать именно это — то, что я верю не так, как тебе выгодно, —
