Вот так живём.
Потом потянулась к вороту Пита — не касаясь ещё, только обозначив движение, и сразу остановилась.
— Можно… я тут… — она достала из кармана маленькую нитку с иголкой, уже вдетую, — пуговица у тебя на форме болтается. Если оторвётся, потом искать некогда будет. Можно?
Пит опустил взгляд: действительно, пуговица на груди держалась на честном слове. Он кивнул, и мать сделала всё быстро — пару точных стежков, почти на весу, не приближаясь лишний раз. Иголка щёлкнула о металл пуговицы — звук был такой бытовой и простой, что от него неожиданно стало легче дышать.
Райан молчал, пока родители говорили, и вступил ровно тогда, когда пауза стала слишком плотной.
— Мы все в одной смене, — сказал он. — С утра. Отец — кашеварит, мать — на раздаче и мытье. Я на перевозке и учёте. Тележки, контейнеры, списки. Тут любят, чтобы всё сходилось. Если не сошлось — ищешь не ошибку, ищешь виноватого.
Он не улыбался. Не драматизировал. Просто обозначал правила игры, в которую их всех загнали.
— Маршруты одни и те же, — продолжил Райан. — Кухня — склад — столовая. Коридоры… — он кивнул куда-то в сторону стены, будто видел их сквозь бетон, — каждый раз одни и те же повороты. Пропуска проверяют через раз, но лучше не надеяться.
— А Грэм… — отец начал и тут же замолчал, словно примеряя слова, чтобы они не прозвучали оправданием.
— Грэма сегодня не отпустили, — сказал Райан вместо него. — Ночью опять вентиляция в шестом секторе хрипела. То ли насос, то ли клапан. Его дёрнули ещё до смены. Сказали: “пока не заработает — домой не пойдёшь”.
— Пришёл потом на кухню на минуту, — добавила мать. — Весь в пыли. Пахнет железом — будто в мастерской ночевал. Сказал только: “передайте Питу, что всё нормально”. И ушёл обратно.
“Всё нормально” звучало здесь почти как пароль — не про комфорт, а про то, что человек ещё на ногах.
Сухари лежали на столе, нитка в руках матери дрожала едва заметно — не от нервов, от усталости. Пит поймал себя на том, что цепляется за эти детали, как за точки на карте. Не прошлое. Настоящее. Где они ходят. Чем пахнут их руки. Что у них ломается — и что они чинят.
Он держал лицо ровным, как учился. Но внутри, под этим ровным, что-то потихоньку становилось на место — не чувствами, а фактами.
Пит слушал и молчал — молчание держалось лучше слов. Слова здесь легко могли завести не туда, а ему надо было, чтобы разговор шёл ровно, как по разметке.
— Во сколько у вас смена? — спросил он отца. — Во сколько заходите?
Отец ответил сразу, будто вопрос про дверь.
— С пяти тридцати. Подъём в четыре сорок. В пять уже у котлов. До трёх, если повезёт. — Он криво усмехнулся. — Только почти никогда не везёт.
Пит коротко кивнул. Подбородок — вниз-вверх: понял.
— А идёте как? — он перевёл взгляд на Райана. — От кухни к складу — третьим или пятым?
Райан не думал.
— Третьим быстрее, но там чаще проверяют. Пятым спокойнее, но дальше и холоднее. Я обычно третьим. Если меня нет — значит, застрял на разгрузке.
Он говорил без нажима, без интонации “смотри, как тяжело”. Просто раскладывал по полкам. Пит заметил: пока Райан говорит, мать перестаёт мять пальцами иголку — будто ей проще, когда в комнате есть порядок.
— Ты сам ешь когда? — спросил Пит, и вопрос выскочил проще, чем все остальные. — Или всё на бегу?
Райан чуть шевельнул губами — намёк на улыбку.
— На бегу. Если выцеплю минуту — в подсобке, стоя. Если нет — вечером. — Он кивнул на сухари. — Поэтому и принесли.
Мать сидела тихо. На костяшках — сухие трещинки; когда она сгибала пальцы, тонкая кожа расходилась, белела. Пит поймал себя на том, что смотрит именно на это, а не в лицо: проще.
Он поднял глаза.
— Ты спишь вообще? — спросил он.
Слова вышли прямые, без попытки смягчить.
Мать на секунду застыла — как будто её окликнули среди шума котлов. Потом выдохнула.
— Сплю, — сказала она. — Когда получается. — И добавила сразу, быстро: — Я нормально. Правда.
Отец бросил на неё короткий взгляд — сверил, и всё. Потом снова на Пита.
— А старший у вас кто? — спросил Пит, возвращаясь к безопасному. — На блоке.
Отец хмыкнул.
— Начальник из Тринадцатого. Не орёт — уже спасибо. Но контроль за продуктами держит мёртвой хваткой. Перепутаешь — потом неделю объясняешься.
Пит положил ладонь на край стола и чуть сжал. Холод прошёл в пальцы — простой, понятный. Он повторил про себя то, что услышал, как повторяют номера, чтобы не перепутать:
пять тридцать. четыре сорок. третий коридор. пятый — холодный. сухари.
И на этом — ровном, сухом — ему вдруг стало легче держать плечи опущенными.
Числа успели улечься, как пыль. Разговор держался на них — ровно, безопасно. И именно поэтому было слышно, как под этой ровностью ползёт другое: время.
Дэвис у двери не входил в комнату полностью, но присутствовал всем своим молчанием. Он посмотрел на маленький экран на запястье — не демонстративно, просто привычно — и сказал:
— Пять минут.
Мать вздрогнула — едва заметно, плечом. Пальцы у неё, ещё секунду назад спокойные, вдруг сомкнулись вокруг салфетки так, что ткань смялась. Она наклонилась вперёд, будто решилась сделать шаг, который всё время откладывала.
— Пит… — начала она.
В этом “Пит” было слишком много воздуха, слишком много того, что не помещается в двенадцать минут и в серую комнату. Она открыла рот, и Пит уже увидел, как сейчас из неё вырвется что-то не про смены и коридоры — что-то про него, про Капитолий, про то, чего нельзя произносить вслух, если хочешь потом спать спокойно.
Райан не стал перебивать её словами. Он просто положил ладонь ей на запястье — тихо, по-семейному, но твёрдо. Не удержал силой — лишь напомнил, где они.
— Мам, — сказал он спокойно. — Давай… завтра. По времени.
Мать закрыла глаза на миг — потом кивнула. Один раз. Быстро.
Отец откашлялся и тоже решил вернуть разговор в безопасное русло.
— Ты сухари возьми, — сказал он, будто речь о мелочи. —
