это помогает.
— Помогает с чем?
— Не думать о белой комнате. — Пит посмотрел на свои руки. — Когда есть конкретная задача — нет места для всего остального. Для триггеров, для страха, для тьмы.
Хэймитч кивнул — просто принимая.
— Работает. Пока работает. Но рано или поздно тебе придётся разобраться со всем остальным. С тем, что они сделали. И с ней.
— Я знаю.
— Она знает о тебе больше, чем ты думаешь, — сказал Хэймитч и наклонился ближе. — Китнисс увидела, на что ты способен. Она больше не может притворяться, что ты — просто мальчик с хлебом.
— И что она думает теперь?
— Не знаю. Но ей нужно время, чтобы переварить. Так же, как тебе — время переварить хайджекинг. — Хэймитч встал. — Вы оба меняетесь, парень. Вопрос в том, сможете ли вы измениться вместе — найти друг друга заново, — или разойдётесь в разные стороны и потеряетесь.
Он ушёл, оставив Пита с остывшей кашей и мыслями, которые не давали покоя.
Глава 11
Полигон зала номер три напоминал недостроенный город, отлитый из серого дерева и бетона. Узкие коридоры из фанерных щитов, повороты под прямым углом, дверные проёмы без дверей, тупики, где по всем правилам должна была скрываться засада. Щиты были привинчены, подперты, кое-где перекошены, жёлтая разметка местами облезла, местами, наоборот, казалась слишком свежей — как будто кто-то вчера вечером в спешке дорисовывал линии. Возникало странное ощущение: мир здесь держится не на фундаменте, а на гвоздях, скотче и упрямой дисциплине, которая не позволяет ему развалиться.
Пахло пылью, металлом и тем особым запахом застоявшегося воздуха, которым дышат только подземелья. Звук в таких помещениях всегда живёт отдельно: шаги отражаются от стен, прилипают к потолку, возвращаются с задержкой, будто зал сам проверяет, кто в нём движется и как.
Пит стоял у входа, опершись плечом о стойку с маркировочными фишками, и перекатывал в пальцах короткий маркер. Привычное движение успокаивало. Пятеро бойцов из «Молота» стояли перед ним неровной линией, и он смотрел на них так, как смотрят на набор инструментов перед работой: прикидывая, что же выдержит нагрузку, а что треснет в самый неподходящий момент.
Лин — в своей обычной собранности: карман куртки чуть оттопырен планшетом, подбородок упрямо поднят, глаза живут отдельно от лица и замечают, кажется, всё сразу. Нова — молчаливая, на полшага сзади остальных, будто так удобнее охватить взглядом весь зал сразу, а не только инструктора. На щеке — бледный, давний шрам, от которого она не отворачивалась и не пыталась спрятать.
Карсон и Вебер — оба с одинаковым выражением: вежливое недоверие. Такое лицо бывает у людей, которые считают происходящее сомнительным, но слишком привыкли к приказам, чтобы спорить вслух. Рейк — самый молодой, светится нетерпением, плечи чуть подрагивают, словно он уже стартовал в голове и теперь вынужден ждать, пока тело догонит.
По ту сторону жёлтой разметки, прислонившись к массивной бетонной колонне, стояла ещё одна фигура, к группе формально не относящаяся.
Джоанна Мейсон лениво жевала яблоко. Взгляд — внимательный, насмешливый, с тем оттенком ожидания, с каким люди приходят не на спектакль, а на репетицию в надежде увидеть, как кто-то громко и эффектно сорвётся. Одну ногу она упёрла в колонну, свободную руку засунула в карман, откусывала маленькие, аккуратные кусочки и смотрела не столько на людей, сколько на то, как они поведут себя в этом фанерном лабиринте.
— Напоминаю, — сказал Пит. Голос прозвучал ровно, без «командной» резкости и без мягкости. — Это не бой. Не соревнование, мы тут не выясняем, кто сильнее. Это просто проход через заданный маршрут.
Он приподнял маркер.
— Участок небольшой: коридор, поворот, дверной проём, пересечение. Ваша задача — оказаться у выхода прежде, чем я вас услышу. Если услышу — вы условно мертвы. Всё ясно?
— Ясно, — синхронно отозвались Карсон и Вебер.
Рейк откликнулся чуть позже, словно по старой школьной привычке сперва потянулся поднять невидимую руку.
Лин кивнула, не сменив выражения лица. Нова вообще не шевельнулась, только взгляд у неё чуть сузился — это Пит тоже заметил.
Джоанна громко – явно нарочно – откусила яблоко. Хруст разнёсся по залу слишком отчётливо — не щёлкнул и исчез, а прокатился по фанере и бетону, вернулся с запозданием, как чужой шаг в пустом коридоре. Пит не повернул головы, но увидел, как у Рейка на мгновение поднялись плечи и тут же опали: тело дёрнулось и спрятало это движение, будто ему стало стыдно.
Он медленно перекатил в пальцах маркер и сухо щёлкнул колпачком. Звук вышел короткий, почти ничтожный — и всё равно эхо повело себя по-разному: здесь он утонул, там зазвенел тонкой ниткой и пополз вдоль «улицы» из фанерных стен.
Пит слушал, как звук отдается в этом в помещении. Где фанера дребезжит от любого касания, где бетон глотает шаг, где щель под проёмом вытягивает шорох и несёт его дальше. Внутри само собой сложилось: вот здесь будет сложный участок, вот здесь можно пройти беззвучно, а вот тут любой ремень выдаст тебя как звонкая монета.
Джоанна откусила ещё раз — уже тише, с тем же намерением: проверить, дёрнется ли он. Пит не дёрнулся – знал, что она провоцирует его на реакцию. Зато отметил про себя, что если кто-то решит идти под прикрытием издаваемых ею звуков, зал всё равно сдаст — не громкостью, а тем самым рисунком, по которому звук расползается.
Он поднял взгляд на пятерых. Без вызова — просто внимательно, как мастер перед началом работы.
— По одному, — сказал он. — Интервал пять секунд.
Как и ожидалось, первым шагнул Рейк. Казалось, он видит перед собой не фанерные щиты, а живые стены, готовые ухватить за горло. Первые шаги были удивительно аккуратными. Пит даже отложил где-то на краю сознания: думал бы он так же хорошо, как старается…
На третьем шаге длинный, плохо подбитый ремень задел выступ фанеры.
Звеньк.
Лёгкий удар металла о дерево раскатился эхом, как будто кто-то брякнул железкой в пустой цистерне.
Эхо не просто вернуло звук — оно раскатало его по залу: здесь тонко звякнуло, там глухо откликнулось, а дальше звон потянулся вдоль «улицы» длинным хвостом. Пит сразу понял, где это случилось: в той части коридора фанера дребезжала особым образом, выдавая себя. Он перекатил маркер между пальцами, будто нащупывал правильную интонацию — ровную, без злости. Вслух он не произнёс ни умной
