class="p1">– Итак, – Нефёдов откинулся в кресле, держа в руке чашку кофе. – Давайте начистоту, Всеволод Сергеевич. Я весь день хожу на своих двоих, как молодой жеребец. Сегодня днём был дождь, и перед этим нога тоже не болела. Да и сыпь исчезла. Потом я выспался у вас так, как не высыпался за неделю. Потому признаю, вы и правда смогли меня удивить – это куда лучше оленины. И я очень, очень хочу узнать, что вы от меня хотите.
– Прямолинейность – это заразно, – заметил я. – Елизавета дурно на вас влияет.
– Елизавета – золото, а не женщина, – без тени иронии ответил Нефёдов. – Если бы все петербургские лекари работали, как она, мы бы жили до ста лет и умирали исключительно от скуки. Но не уводите разговор в сторону, друг мой. Что вы задумали?
Я отпил кофе и поставил чашку.
– Санаторий, – сказал я. – Лечебница уже работает. Источник даёт стабильный эффект. Елизавета составляет индивидуальные курсы под каждого пациента. Мне нужны клиенты. Состоятельные, влиятельные, которым есть что лечить и есть чем платить. А вам, Николай Семёнович, нужно то, что вы получили сегодня. И возможно, кое-что ещё.
Нефёдов прищурился. Он понимал, что свой долг за вчерашнюю поездку я уже отдал в виде излечения. И сейчас назревала новая сделка.
– Допустим. И какова моя роль в этом спектакле?
– Не в спектакле. Я предлагаю вам партнёрство. Вы рекомендуете лечебницу своим знакомым в Петербурге, Москве, где угодно. Вы же торговец и постоянно где-то бываете. Ваше слово в аристократических кругах стоит дорого – я это знаю, вы это знаете. Одна ваша рекомендация – и через месяц у моего крыльца очередь из карет.
– И что я получаю?
– Двенадцать процентов от каждого клиента, которого приведёте лично. Ваше лечение – раз в сезон, бесплатно, как жест доброй воли и крепости нашей дружбы.
Нефёдов поднял бровь.
– Двенадцать? Я думал, вы начнёте с пяти, чтобы я мог поторговаться до пятнадцати. А вы сразу – двенадцать. Это щедро, Всеволод Сергеевич. Подозрительно щедро.
– Это справедливо, – поправил я. – И это не только плата за будущих клиентов.
Я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза.
– Давайте будем честны друг с другом, Николай Семёнович, – спокойно продолжил я. – Вчера я оказал вам неоценимую услугу. Пока я читал Шатунову лекцию о праве и морали, а внимание его охраны было приковано к моей персоне, ваши люди работали в его особняке. Артефакт, который вы так долго хотели заполучить, сейчас лежит в надёжном месте. Я не ошибаюсь?
Нефёдов замер. Папироса остановилась на полпути ко рту. Его лицо ничего не выразило, что само по себе было выражением: когда Николай Семёнович нарочито спокоен, значит, попали в точку.
– Всеволод Сергеевич, – медленно произнёс он, – вы опасный человек. Я это говорю как комплимент.
– Двенадцать процентов – это ещё и плата за моё вчерашнее молчание, – продолжил я. – И за будущее. Я не шантажирую, Николай Семёнович, избавьте меня от этого слова. Я расставляю точки. Мы оба вчера сыграли свою партию. Вы получили артефакт. Я получил безопасные границы. А двенадцать процентов – это цена того, чтобы наше сотрудничество продолжалось без недомолвок и взаимных подозрений. Честно, открыто, на ясных условиях.
Нефёдов молчал. За окном уже густели сумерки, и свечи в кабинете бросали тёплые тени на его лицо.
– Пятнадцать, – наконец сказал он. – И бесплатное лечение дважды в год.
– Двенадцать, – повторил я. – И лечение раз в сезон. Четыре раза в год, Николай Семёнович, более чем достаточно. Ваша нога в порядке. Сыпь ушла. Остальное – профилактика, а не спасение жизни.
Он усмехнулся. Понял, что торговаться в такой ситуации бесполезно.
– По рукам, Всеволод Сергеевич. По рукам, – закивал он.
Мы обменялись крепким рукопожатием.
– Знаете, что меня в вас восхищает? – Нефёдов допил кофе и поставил чашку. – Вам и тридцати нет, а торгуетесь, как одесский купец второй гильдии. Откуда это в потомственном дворянине?
– Наследственность, – ответил я с усмешкой, хотя про себя подумал совсем другое.
Это опыт из другой жизни, Николай Семёнович. Из совсем другой жизни, где торговаться учили не в дворянских салонах, а в местах куда менее изысканных.
Нефёдов ушёл, когда за окном окончательно стемнело. Его автомобиль фыркнул мотором, мелькнул фарами между деревьев и исчез за поворотом дороги.
Я стоял на крыльце, слушая, как затихает звук двигателя, и прикидывал в уме, сколько времени пройдёт, прежде чем Нефёдов приведёт первого клиента. Неделя? Две? Нужно подготовить санаторий к приёму гостей, обсудить с Лизой запасы ингредиентов, привести в порядок гостевые комнаты. Список дел рос в голове, как сорняк на заброшенном поле.
Но начать пришлось не с него. Стоило зайти в дом, как первым меня перехватил Архип.
Он стоял в коридоре второго этажа с таким выражением лица, которое я привык видеть у людей, вынужденных сообщить начальству дурную весть.
– Всеволод Сергеевич, – начал он, переминаясь с ноги на ногу. – Тут такое дело…
– Говори, – велел я.
– Потолок в восточном крыле течёт, – Архип почесал затылок. – Я и раньше замечал, что штукатурка сыреет, но думал, обойдётся. А сегодня с утра – лужа на полу. Степан ещё вчера велел этим заняться, но у меня, Всеволод Сергеевич, ни досок, ни гвоздей, ни черепицы нет. Вообще ничего. Я б и рад залатать, да нечем.
– Покажи, что там. Попробуем разобраться своими силами. Если не получится, уже Гаврилу позовём.
Мы прошли в восточное крыло. Архип не преувеличивал: на полу растеклась мутная лужа, штукатурка на потолке вспучилась и местами осыпалась, обнажив потемневшие балки перекрытия. Сквозь щель между досками просачивалась вода – не ручьём, но упрямой, настойчивой капелью, которая за неделю превратит этот угол в болото.
Можно было выделить деньги на ремонт. Но я придумал кое что получше.
Закрыл глаза и прислушался к тому, что было за стеной. Лес стоял рядом – буквально в десяти шагах от восточного крыла. Старый ясень, чьи корни я чувствовал даже сквозь фундамент.
Маны было мало. За ночь каналы восстановились едва-едва, самый минимум. Но на это должно хватить.
Я положил ладонь на стену и мысленно позвал.
Сперва раздался тихий треск. Потом – скрип, глухой и медленный. Стена дрогнула под моей рукой. Архип отшатнулся, уставившись на потолок широко
