было. Земля там шевелилась, будто живая, но наружу никто не лез. Несколько жуков валялись неподвижно, а остальные… остальные исчезли, как будто их действительно утянуло вниз следом за хозяином.
И тогда наступила тишина, но не абсолютная, нет, на Скверне абсолютной тишины не бывает. Тишина как после грозы, когда шум ливня и гром уже утих, но еще капает вода и капли громко стучат по подоконнику.
Бой закончился.
Я стоял среди дыма и грязи, с клинком в правой руке и чувствовал неестественную «пустоту» в левой. Впервые за весь этот час понял, что мне хочется не победы и не славы, а просто сесть на землю и не вставать. Но я не сел, а быстро сориентировавшись, пошел и подобрал с земли свою верную лопатку.
— Так-то лучше, — пробормотал я, отправив лопатку на её привычное место — в чехол на боку. И мне как будто действительно стало лучше.
Я вздохнул и медленно, еле переставляя ноги, ставшие тяжелыми, как гири, пошёл к «Утёсу», с которого уже соскочил комендант. Человек, с которым прямо сейчас у меня состоится тяжелый разговор, результатом которого станет чья-то жизнь…
Глава 27
В воздухе стоял запах пороха, горячего металла и крови. Крови человеческой и крови тварей. Пыль срывалась с земли от редких порывов ветра и липла к моему мокрому лицу. Я протер глаза посмотрел на руку, она была чёрной — душ мне точно не помешает. А еще я представил, как от меня сейчас должно «пахнуть» и невольно улыбнулся.
Я шёл медленно, никуда не торопясь, как будто пытаясь оттянуть неприятный разговор. И смотрел на всё вокруг немного отстранённо, как будто… всё произошедшее здесь уже меня не касалось. Как будто… эти люди уже не были «моими» людьми. «Своих» я уже потерял, остался последний, который, по моему приказу, сейчас замер на опушке леса, наблюдая за мной через оптический прицел.
Ноги были на месте, руки также, ран не было, оружие — сохранено, но внутри меня будто выскребли ложкой всё, что обычно делает человека человеком. Там, где раньше была злость, страх, азарт, раздражение — сейчас была пустота. Гладкая и холодная, как металл. И эта пустота давила на плечи сильнее любой штурмовой брони.
Кровь снова потекла из носа — тонкой струйкой, как у мальчишки после удара мячом во время дворовой игры, и я машинально вытер её рукавом, даже не почувствовав дискомфорта.
— Держись, Виктор, — прошептал я сам себе, кажется, пытаясь подбодрить себя же. Блин, бред какой-то…
Я посмотрел в сторону Грейна. Похоже, он тоже не стремится ускорить начало нашего разговора.
Комендант не метался и не суетился. Он спокойно стоял, облокотившись на станину «Утёса», как будто являясь частью этого железа, и вокруг него уже формировался тот самый порядок, который он всегда умел создать даже из полного хаоса. Его острый взгляд скользил по секторам быстро, коротко, фиксируя: где люди, где дыры, где раненые, где ещё может быть угроза. И в этом взгляде не было ни эмоций, ни участия. Его мозг, как калькулятор, прямо сейчас впитывал информацию и делал расчеты.
Когда я подошел еще ближе, так, что меня уже было невозможно игнорировать, Грейн, как будто неохотно, перевел взгляд на мое лицо, жестко зафиксировав зрительный контакт.
И в этом взгляде был только один вопрос, который он ещё не произнёс вслух, но я уже слышал его всем телом:
«Что ты сделал?»
И второй, гораздо хуже:
«Что ты привёл обратно?»
Я невольно посмотрел в сторону леса, где я оставил Олега. Как мне объяснить сейчас Грейну, что червь ушёл не потому, что он так решил или испугался, а потому что я… потребовал этого? Обозначил границу, как… такой же зверь, который имеет на это право. И это сработало!
Я почувствовал, как внутри начинает подниматься тревога — не паника, а злое, собранное беспокойство, которое всегда приходит перед разговором, где у тебя могут отнять то, что ты считаешь своим или же «продавить» на не устраивающее тебя решение. И впервые за долгое время эта тревога не пыталась сразу же превратиться в ярость. Хотя… ярость никуда не делась. Она просто стояла рядом и ждала команды «Фас!».
Если Грейн решит, что Олег представляет опасность, если хотя бы у него возникнет в этом малейшее подозрение, то комендант безусловно сделает всё… «правильно». И я понимал, что Грейн имеет на это полное право. По уставу и по логике. Согласно своему личному опыту и статистике выживания на Мертвых мирах.
Но я также понимал другое: если он сейчас попытается забрать Олега… неважно из-за какой причины: «как проблему», как «дверь», как «угрозу», не разобравшись… я не отдам.
Не потому, что я добрый. И не потому, что я «привязался». А потому что я уже видел, как ломаются люди, когда их оставляют одних в тот самый момент, когда они пытаются удержаться и им нужна помощь. И потому что это будет означать, что всё, что я сделал — было бессмысленно.
Я принял решение и мне как будто бы полегчало. В голове всё еще было пусто, но эта пустота уже не казалась слабостью. Сейчас она была тем самым, необходимым, состоянием, в котором можно спорить с комендантом базы на Мёртвом мире. Человеком, который имел все полномочия карать и миловать. А еще у меня теперь была готовность, если придётся, стоять до конца. До… любого… чьего-нибудь… конца. Но, не моего!
— Комендант, — сказал я ровно. И поймал себя на том, что впервые за долгое время мне не хочется добавлять ни «прошу», ни «разрешите», ни «извините». Как будто… обычные слова уже не имеют никакого значения. А время «необычных слов» пока еще не пришло…
Грейн молчал секунду, а потом кивнул так, будто нам предстоял не диалог живых людей, а просто компьютер требовал новых данных для загрузки.
— Доклад, — коротко сказал он. Без «как сам», без «живой» интонации. Как… в суде.
Я кивнул.
— Группа карантина, задачу выполнила. Брод обнаружен и он… условно проходим, — начал я, заставляя себя говорить сухо. — Потери. Александр Ройтер — мёртв. Вальтер Кронинг — мёртв. Мы вернулись вдвоём. Я и Собин.
Я ожидал, что на словах про Вальтера и Кронинга у него дрогнет хотя бы веко. Не дрогнуло. Только взгляд стал чуть тяжелее. Это не было похоже на печаль, это было просто сбором статистики.
— Где Собин? — спросил он, и в этих
