думаю, что мы друзья, – сказала она. – Я всегда завидовала тебе. Хотела стать как ты. Мне еще многому надо научиться, чтобы дорасти до тебя. А дружба – это двое равных. Я так думаю… Может, другие понимают дружбу как-то проще? Я всегда удивлялась, как это у всех получается иметь много друзей, если это так сложно – найти хоть одного…
– Вот уж не думал, что тебе не хватает друзей, – удивился он. Кто-кто, а уж Джин-хо не производила впечатления одиночки. Она была открытой, общительной и обаятельной. Ее редко можно было увидеть одну, всегда – в компании.
– Это просто приятели. С ними бывает весело, но я к ним не привязана. Чем больше я об этом думаю, тем сильнее кажется, что не верю в дружбу, – объяснила она. – А ты веришь? Впрочем, можешь не отвечать – ты ведь всегда один…
Он молча покачал головой. Как же для нее все просто. Неужели она думает, что кто-то выбирает одиночество по собственной воле? Ее рассуждения казались немного наивными, но в то же время хотелось послушать еще – его удивило, что она вообще взялась об этом думать.
– Но ты ведь не раз рисковала жизнью, сражаясь рядом с солдатами – неужели и эта дружба для тебя пустой звук?
– Это не дружба, нет. В нашей стране – да и всюду – всегда приходилось много воевать. Плохой товарищ в битве – значит негодный солдат, а это вредно для правителя, который ведет войну… Поэтому те, кто у власти, внушают солдатам, что врагов надо ненавидеть, а ради товарищей не задумываясь рисковать жизнью. Поэтому про храбрость и товарищество сочиняют легенды и поют песни. Но это не дружба, это – вынужденное. Так принято. Это как ритуал, как цепи…
Джин-хо не особенно умела говорить красиво, а когда увлекалась, слова лились из нее потоком, и она не всегда могла понятно объяснить, что имеет в виду, но он понял: она говорила об оковах, которые надевает на всех общество. Любой человек, если он не сумасшедший, печется о собственной шкуре куда больше, чем о чужих. А армия («из хорошего железа не делают гвоздей») чуть ли не полностью состоит из человеческого мусора: необразованных, грубых, диких людей, из которых намеренно выбивают последние капли человечности, превращая в зверей, чтобы они лучше выполняли свою работу – убивали других. О какой дружбе, о каких вообще человеческих чувствах тут может идти речь… Но это не то, о чем принято говорить вслух. Лучше верить в товарищество и героизм.
– …Это все ненастоящее. Можно сражаться плечом к плечу и спасать друг другу жизни, но быть равнодушной к этим людям, вовсе не хотеть с ними сблизиться, не интересоваться, что там в голове у другого человека…
Гэрэл слушал ее с возрастающим удивлением: он-то думал, в голове у девчонки только любовь и стрельба из лука, а она, оказывается, смотрит на жизнь довольно разумно.
А из нее ведь действительно может получиться хорошая правительница…
Мелькнула мысль, не создает ли он себе прямо сейчас еще одного опасного врага. Если вдруг отношения между Чхонджу и Юйгуем обострятся, сильная императрица может стать помехой. Гэрэл ведь все эти годы готовился к войне с Юйгуем. Но разве по-настоящему прочный мир не лучше? Этот союз, возможно, обеспечит то самое взаимопроникновение культур, о котором так вдохновенно рассказывал ему Юкинари.
Джин-хо тем временем продолжала излагать свою философию:
– …Отношения – это война. Когда есть двое людей, один всегда храбрее, успешнее, умнее, привлекательнее. И они оба будут знать об этом. Нужно быть слепым, чтобы не увидеть, что человек рядом с тобой глупее тебя, слабее, добился меньшего, чем ты, меньше видел, меньше пережил… А если ты этого не видишь – тому, кто сильнее, свойственно не замечать своего превосходства, – рано или поздно тебе станет скучно с теми, кто недостаточно хорош для тебя. А если наоборот – если не ты, а другой сильнее, богаче, умнее, могущественнее, – ты скоро устанешь восхищаться и начнешь завидовать или мечтать догнать и обойти его во всем. Как я мечтаю догнать и обойти тебя…
Она, конечно, была во многом права. Гэрэл уже давно не думал о таких вещах, не чувствовал своего превосходства, потому что это свойство власти – ее носитель ощущает ее как норму. Но в детстве он все это знал. Не только детские драки, но и обычное повседневное взаимодействие – игры, разговоры – всегда было борьбой за власть. И не потому, что он был «не таким», уродом, белой кровью – все, абсолютно все сталкивались с теми же проблемами, просто он это замечал лучше других, в отличие от многих, кому такое не приходило в голову.
И когда детство проходит, война не заканчивается, а если тебе удается про нее забыть – это значит всего лишь, что ты стал достаточно сильным, чтобы все время одерживать победы.
– …А дружба, – продолжала Джин-хо, – противоположность войне. Хочется проводить много времени вместе, и нет места ни зависти, ни скуке. Обоим интересно, обоим есть что взять друг у друга. Друг должен быть равным тебе, но на иной лад… как есть ночь и рассвет, весна и осень – нельзя сказать, что одно лучше другого. Быть равным – но другим, чтобы обоим было что взять друг у друга. Если случится встретить такого человека, это дар Великого Тигра…
Хоть у Джин-хо не было недостатка в приятелях, но Гэрэл знал, что обычно ее считают избалованной, ветреной и просто пустоголовой. Но сейчас, когда она сидела рядом с ним и вот так рассуждала, в ней внезапно проявилось что-то серьезное и невыразимо странное. Он вдруг осознал, что на самом деле ее внезапное решение выйти замуж за императора и уехать в Юйгуй не так уж удивило его; она умнее, чем любит казаться – и он понял, что всегда это знал. Может быть, она ошибалась, считая, что ей надо «дорасти» до него. Ему вдруг показалось, что она не младше его на добрый десяток лет, а старше: в ней чудилась какая-то внутренняя зрелость, даже мудрость.
Философия Джин-хо не объясняла одного: когда встречаешь кого-то, кто во всем лучше, благороднее, выше тебя, но почему-то не можешь ни завидовать, ни ненавидеть – как это назвать?
Эти мысли его опечалили, и, чтобы избавиться от них, Гэрэл довольно язвительно сказал:
– Мало кому удается встретить такого друга. Вот и получается, что дружить можно
