из нас в какой земле родился – каждый служит тому богу, чьим оружием сражается.
– Глубокое суждение, – хмыкнул даос. – И все же что мешало вам, господин Ван, изобразить в роли Тигра государя нашего Токхына, еще больше возвеличив таким образом императорскую славу?
Он откровенно насмехался, но Ван Фусин стушевался и начал бормотать, что заслуги императора, конечно, никто умалять не собирался, но фактура у Токхына несколько неподходящая, да и вообще…
Гэрэлу тоже захотелось посмотреть на рисунок. Он подошел ближе.
Наверху расположилась Черепаха, поскольку ей принадлежал север. Она, конечно же, в представлении Фусина оказалась ученой девицей с царственной прической с книгой в одной руке и мечом в другой.
Тигр занимал левую сторону листа. Стараясь изобразить Небесного Тигра во всей красе, живописец не постеснялся облачить его в до нелепости богатые доспехи, украшенные узорами и драгоценными камнями. Фусин не был особенно талантливым портретистом, тем не менее в чертах лица бога – резких, совсем не похожих на черты жителей Срединных государств – прослеживалось несомненное сходство с Гэрэлом. Волна белокурых волос, тонкий, хищный, надменный профиль.
Феникса на юге художник изобразить пока не успел.
Дракона на востоке Ван Фусин явно нарисовал под впечатлением от рассказов об императоре Юкинари – со свитка смотрел загадочный красавец в узорчатых рюкокусских шелках. Накрашенный, с манерно опущенными ресницами. Непонятная улыбка, холодная (ну да, ведь рюкокусцев считают коварными подлецами). А глаза – совершенно нечеловеческие, ярко-золотые.
Вот это – и есть Красота?
Он был ни капли не похож на Юкинари – не было в нем ни присущей тому доброты, ни упорства и тихого мужества, ни способности мечтать.
Стоит, прекрасный, кривит губы.
Чего стоит красота без всего этого? Чего стоит разум? Чего стоит сила, если она не служит ни разуму, ни красоте, а становится самоцелью? Чего стоит чудо, когда оно прячется где-то в южных степях и большинство людей успело забыть о его существовании?
И этим богам предлагается молиться? Что-то не так с людьми, раз они так отчаянно нуждаются в этих вот чудовищах… Нет уж, к демону таких богов.
– Ну хорошо, Ху-сяньшен, а с кого бы вы предложили рисовать Феникса? – спрашивал тем временем Ван Фусин. – Как видите, я пока не успел ее изобразить. Может быть, попросить позировать принцессу Ильджон?
– Да, непременно позовите принцессу Ильджон, если хотите опошлить эту картину еще больше, – сказал алхимик с отвращением и как будто немного посерьезнел. – Юг – загадка, прибежище странного, а Феникс – трехлетняя девочка, играющая тайнами и чудесами. Если хотите спасти этот рисунок, возьмите самую уродливую девочку из бедного квартала и изобразите ее верхом на каком-нибудь из этих их волшебных животных. Феникс не должна быть ни умной, ни могущественной, ни красивой. Если бы спор Четырех Богов был игрой в «Туман и облака», Феникс была бы безумицей, которая ставит фишки на все квадраты подряд, не руководствуясь никакой логикой. Она любит хаос, пестроту и веселье. И бурно радуется, когда неожиданно для себя и для всех остальных выигрывает. Феникс лучше всех знает, что ни в чем нет смысла. И она – единственная из всей этой компании, кому стоит молиться.
– Интересная мысль, – вежливо, но без интереса отозвался Ван Фусин.
– Черепаха, по совести сказать, у вас похожа на красотку с грошовой эротической картинки, – продолжал Ху-сяньшен, явно наслаждаясь ролью критика. – Нарисуйте ей лицо старухи, господин художник, ей это больше подойдет, честное слово: она смертельно устала от этого мира.
– Извините, но о Черепахе мне не хотелось бы думать плохо, – возразил Фусин, – я ведь сам родился в Юйгуе.
– Неужели? Что же заставило вас перебраться в Чхонджу? Ваша кисть оказалась недостаточно хороша для Страны Черепахи? Ни за что бы не подумал, – самым невинным голосом сказал Ху-сяньшен.
Ван Фусин не нашелся, что ответить. Гэрэл подумал, что даос ударил по больному. В Юйгуе или в Рюкоку про работы Ван Фусина в лучшем случае деликатно сказали бы, что они «уступают многим».
Гэрэл не хотел ввязываться в разговор с Господином Лисом, но сказал:
– Перестаньте, эти боги и так не внушают приязни, а вы хотите сделать их еще отвратительнее.
Он тут же пожалел о том, что сказал, потому что Ван Фусина его слова не подбодрили, а еще больше обидели, зато даос оживился.
– Боги не для того, чтобы их любили, – возразил он Гэрэлу. – Боги – просто есть. А вы, господин генерал, верите в богов?
– Нет, – коротко ответил Гэрэл.
– Это было бы глупо, да, генерал? – усмехнулся даос. – Только дети или выжившие из ума старики могут верить, что какие-то там небесные звери выбирают себе любимцев и вселяются в них или наделяют их особой силой…
– Именно.
– А вы не думали, – вкрадчиво сказал даос, – что все немного сложнее: может быть, ни в кого вселяться им не нужно – они просто незаметно вмешиваются в жизни людей, выстраивая события нужным образом, пока из их избранников не получается именно то, что они хотели? Именно им мы обязаны всеми бедами, расставаниями, потерями, смертями – всем тем, что ломает, придавая нам форму, пока из котенка не вырастет тигр…
Они ведь уже говорили об этом с Юкинари, вспомнил Гэрэл.
– Я верю, что все неслучайно.
– Если это так, я нахожу это отвратительным.
Он ответил почти то же, что и в тот раз Юкинари:
– Значит, эти ваши боги – просто больные ублюдки, которые играют людьми как пешками.
– Да, есть немного. Но ведь если бы не их вмешательство… – даос доверительно наклонился к Гэрэлу и повторил почти то же, что сказал ему в такой же беседе Юкинари, только с каким-то другим смыслом, словно делясь секретом, – мы ведь не были бы самими собой, каждый из нас был бы обычным, скучным человеком.
На секунду сквозь шедший от алхимика густой перегар пробился знакомый Гэрэлу горько-пряный запах – запахяогуай. Он, сам того не желая, потянул носом, принюхиваясь.
Даос заметил это крошечное движение и, что еще удивительнее, правильно его истолковал.
И издевательски осклабился.
– Ах да, я забыл – вы ведь и естьобычный человек. Открою вам секрет: неплохо быть не таким, как все. Если ты по-настоящему особенный. А вот когда ты всю жизнь чувствуешь себя чужаком в этом мире, но ничего этакого не умеешь – человек как человек, только
