ручья.
На мою могилу падает снег – это приходит зима,
и лишь над твоим домом все льет дождь и кружатся листья –
неделю за неделей, месяц за месяцем…
…Старики в городе, играющие за маленькими столиками в настольные игры, заставляли его вспоминать про «Туман и облака». Чай: он хорошо помнил, какие чаи любил Юкинари.
Он перебирал режущие осколки памяти, постоянно представлял себе, как сложилось бы все, если бы он выбрал ту, другую дорогу, на которую Юкинари звал его. Память услужливо подсовывала все моменты, когда можно было изменить ход событий.
Если бы он дал согласие служить ему той ночью в саду у драконьего пруда…
Если бы после битвы у реки Сэтагава поскакал вперед своих людей на заброшенную императорскую виллу и предупредил его…
И даже когда они в последний раз встретились в Когте, было не поздно: у Гэрэла было достаточно влияния тогда, он мог бы, наверное, устроить переворот и убить Токхына, если бы мыслил холодно и четко. Но в его голове тогда царил полный хаос.
И еще он вспоминал те слова, сказанные Юкинари, когда они встретились на рынке в нижнем городе: «Давайте уедем в Юйгуй… Тогда эта война не коснется нас», – они были как рука, протянутая в безнадежной мольбе. Безнадежной – потому что Юкинари, конечно, понимал, что такого не может быть никогда.
Он клял себя за то, что не может перестать думать об этом, вырваться из этого больного круга.
Он мучился от бессонницы и, хоть и обвинял во всем стучавший в окна дождь или сырой холод, но догадывался, что виновато скорее вино и душевный непокой.
Каждую ночь Гэрэл говорил призраку Юкинари все, что хотел сказать и не сказал; представлял, что тот ответил бы ему. Как они вместе закончили бы эту демонову войну, как обсуждали бы планы, вместе склонялись бы над картами и бумагами. Составлял в уме бесконечные – иногда до самого рассвета – истории, умолял простить его. И в конце концов, обессиленный, падал в объятия сна – и в какой-то один-единственный миг перед засыпанием ему казалось, что все исправлено, что он прощен, и все, все теперь будет хорошо.
Во дворце было не только сыро, но и страшно холодно. Здесь были сотни спален, и императоры в прежние времена постоянно их меняли – разумная мера предосторожности, учитывая, что недоброжелателей всегда было предостаточно. Гэрэл отмахнулся от предостережений и выбрал одну. Приказал принести туда побольше ковров, одеял, книг, вина и ярких светильников. В серо-зеленой стылости дворца эта комната была похожа на живое сердце, которое пульсировало и перекачивало горячую кровь. Если бы не его обязанности, он с радостью забыл бы о мире, который начинался за пределами этой теплой светлой комнаты. Он всей душой возненавидел этот мир, этот город, отгороженный от него мутной стеной дождя.
Город, что неудивительно, отвечал ему полной взаимностью.
Другие чхонджусцы маялись в Синдзю не меньше. Стоило только пьяному угару победителей угаснуть, как они начали роптать, проситься домой в Чхонджу и жаловаться на рюкокусцев.
Все чаще сообщали, что люди недовольны его приказами и уже высказывают это недовольство не таясь. Да Гэрэл и сам прекрасно все понимал.
Чаще всего ему досаждал главный придворный маг – тут, в Синдзю, тоже такой имелся; здешний был не даосом, но последователем какого-то схожего учения, которое в Рюкоку называли учением об Инь и Ян. Утверждая, что звезды и гексаграммы показывают ему будущее, он подробно рассказывал о разнообразных несчастьях, которые вот-вот обрушатся на головы завоевателей и лично Гэрэла. «Самые могущественные мои амулеты ломаются в присутствии этого демона…» – вещал он. Все это несколько утомляло. Прогнать его было бы неосмотрительно – мастер Инь-Ян был рюкокусцем очень знатного и уважаемого рода. Впрочем, в отличие от его старого знакомца Господина Лиса маги из здешнего Ведомства Предсказаний были обычными шарлатанами-людьми, довольно безвредными.
Так же безвредны были и те, кто во всеуслышание поносил Гэрэла на улицах – это были или пьяные, или вконец отчаявшиеся люди. Если верить им, он был ростом с двух мужчин и неуязвим; был сыном девятихвостой лисицы и колдуном; питался кровью; мог одним взглядом превратить человека в камень. Гэрэл никого не наказывал за такие разговоры – страх подкреплял его авторитет (довольно жалкие подпитки, надо сказать).
Куда опаснее были разговоры между теми, кто не верил в стариковские сказки. Слухи расползались, словно змеи, и среди множества безобидных было и несколько ядовитых – те, что случайно оказались правдой.
– …Известно ли вам что-нибудь о его семье?
– Нет. О нем мало известно, по большей части все – слухи и выдумки.
– До меня дошли сведения, что мать его была… – говоривший понизил голос, – …служанкой…
– Быть не может! И престол в руках человека такого происхождения… Надо узнать больше его секретов – наверняка он не так опасен, как болтают…
– Если вырвать тигру когти, будет просто кошка…
Служанкой?.. Вернее было бы сказать – рабыней. Или лучше даже так: остроухойтварью, которая в глазах окружающих находилась где-то на одной ступени с бездомной шелудивой псиной. Что бы эти изысканные аристократы сказали, узнав подробности его детства?
Задыхаясь во дворце, Гэрэл отправлялся бродить по Синдзю.
Он часто приходил в нижнюю часть города, в торговый квартал, туда, где когда-то видел девочку Момоко. Она была безразлична ему, да и не узнала бы его. Зачем тогда? Он не смог бы ответить. Сказал бы – просто так, но ведь просто так ничего не бывает.
Однажды он увидел потерявшуюся девочку. Не Момоко, другую, незнакомую. Та шла по улице и со странной очень спокойной интонацией – не поймешь, не то искренне, не то играет сама с собой или роль репетирует – монотонно повторяла: «Вы не видели мою маму? Ее нет. Ее нет». И снова то же самое, теми же самыми словами.
В чем-то ей даже можно было позавидовать – девочка, по крайней мере, точно знала, что именно ищет.
Может быть, он бессмысленно и упорно искал среди лиц молодых симпатичных торговцев Юкинари, но это было бы совсем уж глупо.
Так уже и не вспомнить, когда Гэрэл начал выпивать. Он никогда не любил алкоголиков, не доверял тем, кого бутылка вина может превратить в совсем другого человека. Иногда мог выпить немного за компанию с солдатами, но чтобы сознательно и настойчиво глушить тоску вином – такого прежде с ним точно не
