бедер у нее нет
ничего. Этот сон он уже видел десяток раз, детали немного различались, но суть не менялась. Иногда он видел мать искалеченной, иногда – слепой, иногда – мертвой или умирающей. Где-то уже на середине он обычно понимал, наученный горьким опытом, что это сон, но менее противно от этого не становилось, и менее страшно – тоже.
– Ма… мама, – с трудом говорит он, – что у тебя с но… что случилось?..
Она мягко, спокойно отвечает:
– Да ничего особенного; не смотрела, куда шла – я же вечно рассеянная такая, – под повозку попала… Не бери в голову…
То, как обыденно она ведет себя – будто ничего не произошло, будто нет никакой особенной беды в том, что от его матери осталась только половина человека,кусок, – еще больше подчеркивает ужас зрелища.
Она приближается, собираясь взять его за руку, – орудуя костылями, двигается резко, рывками, словно какое-то насекомое; и как же режет глаза контраст этих костылей и грязных лохмотьев – и ее прекрасного лица, ее золотых волос…
– Нет, нет, – он, дрожа, отступает, а она ковыляет к нему, продолжая спокойно улыбаться.
– Ну что же ты? Идем, мое сердечко…
В череде этих мутных полубезумных снов ему запомнился один очень ясный – словно до этого он бултыхался в болоте, а потом вдруг нырнул в чистое море.
Он приснился утром – после того как Гэрэл рано встал, намереваясь заняться делами, даже умылся, но зеленовато-серая темень за окном загнала его обратно в постель.
Едва он закрыл глаза, как сразу каким-то образом понял, что спит и видит сон. Раньше подобное случалось с ним только под утро, на зыбкой границе между сном и пробуждением, и не с такой ясностью.
Во сне шумит море. Северное и холодное даже на вид, стального цвета, непохожее на зеленоватое в Синдзю.
Волны мерно набегают на скалистый берег. От берега отходит гряда каменистых островов и теряется где-то у линии горизонта, где серое море сливается с почти таким же серым низким небом.
Самым странным было то, что, осознав себя во сне, Гэрэл не просыпается, а продолжает грезить. От этого ему становится немного не по себе: он не уверен, что сможет проснуться по собственному желанию, и понятия не имеет, что для этого надо делать. А еще появляется ощущение, что этот пейзаж знаком. Что когда-то такое уже было, но когда и где, он не помнит, и от этого будто пропасть под ногами разверзается.
Кроме моря и темных скал, там еще есть каменная лестница – на ней Гэрэл и стоит. Выщербленные ступени тянутся прямо к морю; стоило спуститься на несколько ступеней, и он оказался бы по щиколотку в воде. Волны лижут лестницу, с шелестом накатывают на покрывавшую нижнюю ступеньку гальку.
На нескольких из них лежали маленькие красные листики, похожие на пятипалые звезды. Здесь стоит поздняя северная осень, и листва уже успела частично осыпаться с пробивающихся между скалами деревьев. Холодно и очень сыро. С веток капает вода. Про такие пейзажи рюкокусские поэты любили слагать стихи. Что-нибудь про туман, улетающий вдаль клин журавлей и старость.
Он все-таки делает то, что ему хотелось сделать с самого начала: спускается на те самые несколько шагов. Вода кажется ужасающе холодной даже сквозь кожу сапог. Волны мягко хватают за лодыжки и тянут за собой в море, прочь от берега.
В этот миг сквозь пелену странного сна он вспоминает другой, старый, про это же холодное северное море, а затем еще один и еще. Гэрэл понимает, что видел это место уже не один и не два раза: оно снилось ему часто, было отправной точкой для других снов, чем-то вроде убежища…
Он разворачивается и поднимается обратно, решив дойти до самого верха лестницы: вспомнил, что в других снах она куда-то приводила. В сапогах хлюпало.
Лестница переходит в тропу, которая вьется между скал и тонких кривых деревьев; описав полукруг, тропа снова приводит к морю, на этот раз – к старому деревянному пирсу. У берега привязана лодка. Гэрэл проходит немного по пирсу, находит обрывок рыбацкой сети, обкатанное морем стеклышко, гнутую монету и пару крючков.
Странно: в этом сне нет совершенно никакого сюжета, зато пейзаж и все предметы кажутся на удивление реальными. Когда-то давно, в детстве, он слышал, что во сне не чувствуешь боли. Он ради интереса проводит острием одного из крючков по подушечке указательного пальца. Боль кажется вполне настоящей, выступают капельки крови. Гэрэл слизывает их, на вкус она такая же, как обычно.
Море швыряет ледяные брызги в лицо, и они тоже ощущаются вполне реальными, как и вода в сапогах.
В самом конце пирса что-то виднеется. Он прищуривается, стараясь рассмотреть получше, – да, точно, это похоже на человека. Пирс очень длинный, и Гэрэл тратит несколько минут, чтобы дойти до конца.
На краю сидит Господин Лис. Лица Гэрэл не видит – тот сидит спиной, свесив ноги, – но сразу узнает его по растрепанным рыжим волосам.
Гэрэл неслышно подходит, останавливается за спиной. Господин Лис, не оборачиваясь, говорит:
– Холодрыга тут у тебя страшная. Как у водяного в заднице.
– А тебя сюда никто и не звал, – огрызается Гэрэл. Во сне почему-то не получается ненавидеть Господина Лиса так сильно, как в жизни, да и убрать его из сна он не может – так что приходится снизойти до разговора.
– Для меня эта встреча – тоже неожиданность, и не сказать чтобы приятная, – говорит Ху-сяньшен.
– Что это за место?
– Не только боги творят свои миры. Люди тоже делают это, хотя масштабы, понятно, другие. Предвосхищая твой следующий вопрос: не только люди, такие, как я – тоже. – Он наконец поворачивается, глядит на Гэрэла раскосыми нечеловеческими зеленоватыми глазами. – У каждого есть такой мир внутри головы. Убежище, куда можешь в любое время войти и укрыться. Немногие знают об этом мире, тем не менее, он есть у каждого. Человек может попасть сюда, когда болен, сошел с ума или умирает – или же если умеет ходить по снам. Я называю их мирами-внутри-сердца. И рассказываю тебе все это только потому, что ты ничего не вспомнишь, когда проснешься.
«Я болен, сошел с ума или умираю?» – хочет поинтересоваться Гэрэл, но вместо этого задает более насущный вопрос:
– И что же ты делаешь в моем мире?
– В основном мерзну, – кисло отвечает даос. – Неприглядная у
