тебя, голубчик, душа…
– Как попасть в чужой мир? – настойчиво спрашивает Гэрэл.
– Как я уже сказал, эта встреча случайна. Не пытайся вступить в игру, которая превосходит твое понимание.
– Игру? – Гэрэл думает о распре между Срединными Государствами. – Ты имеешь в виду войну?
– Я имею в виду игру, которую ведут существа, которые намного сильнее людей, – отвечает Господин Лис…
…и в этот момент Гэрэл проснулся.
После пробуждения он некоторое время лежал, не открывая глаз. Сон не уходил, стоял перед глазами, по-прежнему выпуклый и реальный. Если бы сейчас кто-нибудь спросил о том, что он видел, Гэрэл бы без труда пересказал все: ощущение тишины и покоя, мертвые оттенки воды и скал, которые почему-то не пугали, а приносили умиротворение, яркие кляксы красной листвы. Ледяная вода в сапогах, изморось на коже.
Казалось, он все еще чувствует во рту привкус крови. Он поднес к глазам палец, который во сне порезал крючком – но, конечно, кожа была не повреждена.
И все же приснившееся место было в каком-то смысле реально – он был уверен в этом. Значит, реальна была и беседа с Ху-сяньшеном?
«Я не забуду этот сон и наш разговор», – решил Гэрэл и, хотя не понимал его смысла и ничего из сказанного Господином Лисом не показалось ему важным, несколько раз прокрутил его в голове, пока не убедился, что тот не выветрится из памяти.
Глава 21. Заговор
Дурные сны продолжали мучить.
Это была одна из тех ночей, когда Гэрэл не был уверен, спит или бодрствует, не мог отличить воспоминания от кошмаров.
В этот раз ему снились Юг и тени прошлого. И опять – мать. Одна из тех сцен, которые он мечтал вырезать из памяти, но не мог.
Это случилось больше двадцати пяти лет назад. Сколько ему было – три года, четыре? Он не знал точно, слишком часто видел подобные сцены, а потом – став старше – порожденные ими кошмары.
Гэрэл помнил, что тогда, в первый раз, было темно: то ли утро, то ли поздний вечер. Он пробрался в клетушку матери, потому что соскучился. Она спала, волосы, всегда удивительно чистые и красивые, рассыпались по прикрытой грязными тряпками соломе, словно лучи Луны. Он хотел лечь рядом и обнять ее, но услышал шаги – и прижался к стене, надеясь, что его не заметят.
Кто-то зашел и остановился возле подстилки, возвышаясь над спящей, словно башня. В полутьме Гэрэл не видел лица. Мощная фигура могла принадлежать Баатар-хану – а могла кому-то другому. Многие из племени приходили к его матери: на людях никто не признался бы, что марает руки о беловолосую демоницу, но все все понимали.
(Когда родился Гэрэл, его не убили только потому, что каждый из мужчин улуса мог быть его отцом – в том числе и Баатар. Но никто не был уверен в отцовстве: странный светловолосый ребенок ни на кого из них не был похож, вообще выглядел совсем не так, как жители Срединных Государств. Поэтому каждый, проходя мимо, норовил ударить его, плюнуть вслед. И назвать демонским отродьем или ублюдком – какое-то время у него и не было никакого другого имени. Потом мать стала называть его Гэрэл – «свет»; имя звучало как злая издевка, но она вовсе не насмехалась – просто знала на языке людей не так уж много слов и выбрала, по ее мнению, самое красивое.)
По изменившемуся ритму дыхания он понял, что мать проснулась, хоть и не открыла глаза, и вошедший, должно быть, – тоже; впрочем, ему все равно, спит она или нет.
Мужчина забрался на мать Гэрэла, приспустил штаны, приподнял лохмотья, что служили ей платьем, и начал ерзать туда-сюда.
В полутьме они были словно двухголовое и четырехрукое чудовище, что-то вроде тяжело сопящего паука.
Мать, которую возили взад-вперед по подстилке, подняла веки и увидела Гэрэла, съежившегося у стены. Ее нечеловеческие голубые глаза как будто слегка светились в темноте, и он ясно увидел в них слезы. Ей было стыдно, страшно и очень больно. Но она не сопротивлялась насильнику: знала, что будет только хуже.
Он хотел убежать, но ему тоже страшно, слишком страшно, чтобы сдвинуться с места. Она стиснула зубы и старалась сдерживать стоны, чтобы не испугать ребенка еще больше.
Мужчина без лица продолжал двигаться на ней, неспешно и деловито.
Губы мамы шевелились. И снова. Она смотрела на Гэрэла и шептала одни и те же слова, и, хотя она повторяла их беззвучно, смысл был понятен.
«Не смотри».
Может быть, на самом деле она шептала тогда что-то другое или из ее рта раздавались только стоны. Она долго не говорила на языке южан – в племени демоницу сначала считали немой; Гэрэл помнил, что они с мамой учились словам вместе…
Почему-то ему всегда, когда он видел этот сон, казалось, что кошмар закончится, как только он наберется духу и позовет на помощь. Тогда, в жизни, некому было им помочь, всем было плевать, даже если кто-то узнал бы о происходящем. Но у сна свои законы. Во сне важно победить страх и суметь закричать.
И он пытался закричать, но ужас мешал, сдавливал горло, и крик застрял, умер где-то на подступах к нёбу. А когда Гэрэл попытался насильно вытолкнуть его наружу, открыть рот, почему-то стало ужасно сложно, и из него вырвались лишь мычание и сдавленный писк.
Он проснулся резко, словно от удара, и не сразу вспомнил, где находится и сколько ему лет.
Было темно – еще не рассвело. Один из светильников, с которыми он читал перед тем как уснуть, все еще горел. Потом он понял, что его, скорее всего, разбудила внезапная тишина за дверью. Присутствие охранников обычно сопровождалось звуками, которые не мешали спать, к которым он, наоборот, привык – Гэрэл слышал шаги, иногда солдаты тихо переговаривались. Но сейчас в коридоре было пугающе тихо. Потом он услышал щелчок повернувшегося в замке ключа. Гэрэл замер и постарался дышать ровно и медленно.
Сквозь полуприкрытые веки он видел приблизившуюся к кровати фигуру. Лицо – кроме глаз – было закрыто тканью. Пламя светильника блеснуло на кинжале, который человек достал из-под одежды. Он замахнулся.
Гэрэл перехватил его руку и резко вывернул; человек вскрикнул от боли и неожиданности, выронил кинжал на кровать – Гэрэл тут же схватил его и вонзил неудачливому убийце в глаз.
Он вскочил, накинул поверх сорочки домашнее платье из синего
