дёрнулось и обмякло у меня на руках.
Второй запоздало обернулся на шорох. Глаза расширились от ужаса. Он открыл рот, чтобы закричать, но я не дал ему на это времени. Шаг вперёд, выпад. Клинок вошёл точно в сердце. И вновь ни капли крови не пролилось на доски. Тень впитала всё мгновенно.
Я придержал тело, не давая ему с грохотом упасть. И сразу же — из глаз, из рта, из ран потянулся ко мне тот же серебристый туман. «Дыхание жизни». Третья и четвертая за эту ночь. Клинок втянулся в руку, вновь став невидимым. Тень приняла меня, и я шагнул обратно — на землю, к тому месту, где остался Хмурый.
Материализовался я из темноты так же бесшумно, как и уходил. Партизан вздрогнул, когда я неожиданно появился рядом, правда, воспользовавшись уже не его тенью, а тенью большого раскидистого куста, росшего рядом. Хмурый смотрел на меня, не в силах отвести взгляд. Его губы шевельнулись, но звука не последовало.
— Ну, что, чисто я сработал? — тихо сказал я.
Он сглотнул, кивнул. И только потом, через миг, он сумел выдавить:
— Как?..
— Позже поговорим, — отрезал я.
Павел Николаевич подполз к нам и, увидев тела у насыпи, сильно удивился.
— Кто снял? — спросил он, вглядываясь в наши лица.
Хмурый пристально посмотрел на меня.
— Разведка, — сказал он, и голос его не дрогнул. — В ножи взял.
— Ну, это вы, ребятки, поспешили! — погрозив нам пальцем, улыбнулся командир. — Сигнала к атаке не было.
— Удобно фрицы подошли, — пожал я плечами, — грех было не воспользоваться.
— Ну, ты молодца, разведчик!
— Служу трудовому народу! — отозвался я.
— Так он еще и на вышке охрану снял… — выдохнул Хмурый.
— Всех? — изумился командир. — Патруль и вышку? Один?
— Всех, — ответил Хмурый. — Один.
Было видно, что врать командиру Хмурому было противно. Но сказать правду… Сказать, что я исчез? Что у меня из руки меч вырастает? Тогда командир решит, что он свихнулся. Партизан с надеждой взглянул на отца Федора. Священник тоже молчал, глядя в землю.
— Ладно, раз ты всё за нас уже сделал, посылаю сапёров минировать пути! — засуетился командир. — А вы смотрите в оба, чтобы остальные патрули нам не помешали!
Отряд засуетился. Сапёры побежали к рельсам, а мы остались у обочины железки, отслеживая немецкие патрули, которые в любой момент могли появиться в поле нашего зрения. Время тянулось медленно. Сапёры возились с взрывчаткой, крепя заряды под шпалами.
— Готово, командир! — прошептал один из сапёров, подползая к командиру с КПМ[1] в руках, от которой к заряду тянулись провода. — Можно подрывать.
— Дождаться бы еще какого состава, — ответил Павел Николаевич, взглянув на коробку с детонатором. — Вот что, товарищ Хмурый, бери командование на себя и отводи бойцов. Здесь останусь только я и Дмитрич, — он указал на сапёра, — кнопку нажать большой толпы не надо.
— А если вам прикрытие понадобится при отходе, товарищ командир? Давайте…
Что там хотел предложить Хмурый, я так и не дослушал. Со стороны города темноту неожиданно разрезал свет автомобильных фар, выхватывая клубы пыли.
— Немцы! — прошипел Хмурый, хватая автомат. Мой, между прочим.
— Никому не дёргаться! — приказал Павел Николаевич. — Не стрелять и не выдавать себя! Если что, подрываем пути и организованно отходим.
Машины вышли на дорогу, параллельную железнодорожной насыпи. Чёрный седан впереди, за ним грузовики с солдатами. Они неторопливо ползли по дороге, освещая её лучами фар. Машины остановились у домика обходчика на другой стороне железнодорожного узла. Из грузовика на землю тут же посыпались солдаты, очень слаженно развернувшиеся цепью вдоль путей.
Я ощутил это раньше, чем понял, что происходит. Из кузова одной из машин, той самой, что остановилась ближе всех к насыпи, потянулось ко мне нечто неприятное. Сначала слабое, едва уловимое покалывание в затылке, словно морозное дыхание. Но с каждой секундой ощущение нарастало, становилось гуще, тяжелее.
Оно давило не на тело, а на саму Тьму внутри меня. Зверь в моей груди забеспокоился, зашевелился, чувствуя угрозу. Я повернул голову к отцу Федору. Священник поднял на меня взгляд — в глазах была та же тревога.
— Чувствуешь? — одними губами спросил он.
Я кивнул. Отец Федор тоже это почувствовал.
Павел Николаевич, не отрываясь от наблюдения за немцами, тихо скомандовал:
— Хмурый, собирай людей. Отходите к штольням. Быстро!
Партизан резко повернулся к командиру.
— Товарищ командир, давайте подорвём пути, и вместе отвалим.
— Выполняй приказ! — отрезал Павел Николаевич, не повышая голоса. — Немцев много. Они нас зажмут. Отряду нужно уйти как можно дальше, когда прозвучит взрыв. — а мы с Дмитричем как-нибудь вывернемся…
— Товарищ командир, — и не думал сдаваться Хмурый, — вы для отряда намного важнее. Вы уходите, а мы с Дмитричем останемся!
Павел Николаевич поморщился, словно от зубной боли. Он посмотрел на немцев, которые уже разбрелись по узлу, и вот-вот обнаружат ликвидированную охрану, на сапера Дмитрича, возившегося с коробкой подрывника, и снова на Хмурого.
— Чёрт! — выругался командир, принимая правоту Хмурого. Он помолчал несколько секунд перед принятием окончательного решения. — Ладно, будь по-твоему…
— Мы не подведём, товарищ командир! — обрадованно произнес партизан.
— Я тоже останусь, — огорошил я всех. — У меня своё задание имеется.
— Ну, бывай тогда, разведка! — Павел Николаевич пожал мне руку. — Спасибо за помощь! Глядишь, свидимся ещё…
— Догоняй, Фёдор! А ты… смотри у меня! — Командир хлопнул Хмурого по плечу, кивнул мне и Дмитричу, а затем пополз назад, отдавая короткие команды отходящим бойцам.
Я проводил взглядом командира, пока он не растворился в темноте, уводя основные силы партизан подальше от неизбежной стычки. Но когда я обернулся, то увидел, что отец Фёдор и не подумал следовать за ним. Священник остался на месте, продолжая лежать, словно врос в землю.
Сила, идущая из одного из грузовиков немцев, нарастала. Сначала она была просто фоном, неприятным зудом в затылке, но теперь превращалась в настоящий пресс. Она давила и давила, не давая даже нормально вздохнуть. Зверь в груди забился в панике, чувствуя угрозу уничтожения.
Хмурый, перезаряжая автомат, заметил священника.
— Федор, а ты чего не уходишь? — спросил он резко, кивнув в сторону лесополосы, где скрылся отряд. — Командир же приказал отходить.
Фёдор медленно поднял голову. В лунном свете его лицо казалось бледным и чрезмерно скорбным. — Сейчас моя помощь здесь нужна больше всего, — тихо ответил он. — Немцы пришли за ним. — Он указал на меня. — Им нужна его сила.
— Мужики, вы о чём? — спросил обалдевший сапёр, не видевший всего, что довелось разглядеть Хмурому. — Какая сила?
— А! — отмахнулся от Дмитрича Хмурый. — Тут без бутылки не разобраться. Слушай, разведка, может, тебе помочь чем?
Я хотел возразить — сказать, что
