так что мы собрали весь свой начертательный инвентарь и вышли в коридор. Дверь заперли, Дубровский, подумав, наклеил на дверь полоску бумаги.
— Иньес, сможете изобразить на ней печать? — вполголоса спросил он.
— Да, сеньор, — так же тихо ответила она. — Какую именно?
— Неважно, — пробормотал погруженный в мысли Володя. — Чем страшнее, тем лучше.
— Будет сделано, — ответила шалунья.
Так что мы спускались по лестнице, оставляя за спиной дверь скромного максова обиталища, опечатанную штампом «ZDES VAS SOZHRUT ZAZHIVO. NE VHODITE!!!». Нда, над чувством прекрасного нашей Иньес еще работать и работать, но то не моя печаль, мне и Нафани хватает.
— А кто такая эта Иньес? — спросила меня Аня уже на улице.
— Домовая. Официально ее не существует, подробности потом. Она — наша маленькая тайна, так что в этом вопросе надеюсь на ваше понимание, Анна Матвеевна.
— Да-да, конечно. А можно… Можно меня без отчества, а? А то начинаю чувствовать себя слишком взрослой, это невыносимо.
— Хорошо, Аня, как скажете. Но замечу, что дела нам с вами предстоят исключительно взрослые, так что надо бы посерьёзнее настроиться. Увы, детство кончилось.
— Да я понимаю… Но как вы, мой ровесник, умудряетесь быть таким взрослым?
— Жизнь заставила, — туманно ответил я, ибо совершенно незачем прелестным барышням, даже, вроде как, своим, знать лишнее. Я нечасто курю, но тут захотелось, и, чуть поотстав, приступил к дымопусканию — Есугэй не отходил ни на шаг. Правда, как выяснилось, не только из профессиональных соображений.
— Мой хан, а можно вопрос?
— Конечно. Спрашивай, Евгений Фёдорович.
— Как образуются фамилии?
— По-разному, друг мой. Одни от места, где образовался или правил тот или иной род. Иные — от прозвища, что носил основатель рода. Был, например, некий воин по прозвищу Пушка, так от него пошли Пушкины — и наш великий поэт в том числе. Третьи получают фамилии по роду деятельности — отсюда взялись Плотниковы, Кузнецовы и прочие Старьёвщиковы.
— Ага. Благодарю, мой хан, теперь эта наука мне стала понятна, — и задумчивый Есугэй подотстал.
— Так, друзья, — начал Дубровский, когда мы собрались в машине. — Начнем совещание. Иньес, вы можете проявиться: Анна уже вас слышала, но, надеюсь. никому о вас не расскажет.
— Как будет угодно. сеньоры, — и сидящая на «Торпеде» домовая стала видимой. Аня тихонько ойкнула.
— Иньес, вам удалось идентифицировать замок?
— Да. Результат однозначный. Замок кхазадской постройки находится в тридцати верстах к югу от Ковно, принадлежит клану Радзивиллов, в 1624 году был предоставлен Вольдемару Юрьевичу Курбскому, внуку беглеца князя Андрея. Курбские проживают в замке по сей день, хотя владельцами по-прежнему числятся Радзивиллы.
— Значит, Макса выкрала родня. Хреново дело…
— Почему хреново? — спросила Аня.
— Во-первых, потому что дело получается семейное, и до наступления определенных обстоятельств мы не имеем возможности и права вмешаться. Во-вторых, Курбские, как, надеюсь, тебе известно, — метаморфы. То есть могут принимать любой облик вплоть до нас с тобой, и воевать с ними трудно будет.
— То есть, воевать мы всё же будем? — выхватила Аня главное.
— А то как же! За кого ты нас принимаешь? Макс — свой, а своих не бросаем.
Не вступая в полемику, достал планшет, сунул в ухо гарнитуру, набрал номер.
— Привет, пап. Вопросец щекотливый: нет ли у тебя претензий к клану Курбских?
Поток изысканных некромантских ругательств дал мне понять, что претензий к метаморфам у старого князя — хоть отбавляй.
— Вот и отлично. Повтори вот это вот всё Родиону Гордеевичу, управляющему твоему… а, так ты всё ещё у меня? Ну, тогда Говорухину, пусть запишет литературно и оформит в виде ноты. Как это «зачем»? Войну объявлять им буду за все твои обиды и горести. Нет, не сошёл. Ты пойми, я на них всё одно полезу, но с юридическим обоснованием меньше шансов потом на плаху попасть или на какую-нибудь кровную месть — всё ж по обычаю… Нет-нет, не надо меня вычислять и вытаскивать, отец, тут дело чести. Да, конечно, позвоню, спасибо.
— Федя, ты гений! — расцвёл Дубровский улыбкой. — Но ладно, продолжаем общее планирование. По ближайшему. Первым делом надо очень плотно поесть, потому как кто его знает, когда доведется трапезовать в следующий раз, а силы нужны. Крепкий чай или кофе — невредно, но без скоморошьих излишеств. Я ем максимально быстро и возвращаюсь в машину, будем с Иньес собирать информацию без посторонних глаз. вы же можете не торопиться, ешьте спокойно. Пока мы хотя бы минимально не поймём, что там и как, никуда не полезем. И да, мы по любому никуда не опаздываем, но тормозить нельзя. А то до оппонентов дойдут слухи о наших приготовлениях, и количество шансов на успех резко сократится. Это понятно? Отлично. Ну, а теперь, господа студенты, показывайте, где тут у вас самая лучшая забегаловка.
* * *
Пыхтя, как пятиведерный самовар, забытый нерадивым кухарем, князь Ромодановский нёсся по коридору.
— Может, хоть жена приструнит этого ненормального, — бормотал он. — Воевать удумал! С метаморфами! Ох, Федя-Федя, мать твою, покойницу, упокой Господь ея душу в тридцать три надгробия через склеп да в крипту… Семён!
— К вашим услугам, — поклонился только что мирно спешивший по своим делам Говорухин.
— Где княжна?
— В своих покоях, книгу читала.
— Ага, славно. Ну, сейчас я ей про муженька ее всё выложу!
— Осмелюсь спросить: что случилось у Фёдора Юрьевича?
— Ты представляешь? Нет, ты представляешь⁈ Войну решил объявить! Войну! И кому! Курбским!
— Фердаммт дизер феррюкте ферфлюхтер шайзе, простите, пожалуйста!
— Вот и я об том же. Так что…
— Ваше сиятельство, простите за дерзость, но говорить ей это нельзя категорически.
— Что так? — нехорошо прищурился князь — Хозяина покрывать решил? Так я твой хозяин здесь, прежде всего!
— Непраздна она, — спокойно ответил кхазад. — Сегодня узнала. Никому пока не говорила, и ему тоже.
— Тысяча надгробий! А ты-то тогда откуда знаешь⁈
— Я управляющий, — пожал плечами Семён Семёнович Говорухин. — Я всё знаю. Так что, ваше сиятельство, коль скоро во второй половине лета хотите стать дедом, не говорите ей ничего.
— Да… И ему, получается, нельзя говорить. Он же всё равно, зараза, на рожон полезет…
Говорухин молча кивнул.
— Так что… А, ладно, — махнул рукой Ромодановский
