им на вселенскую несправедливость, по пятам преследующую его всю жизнь, но он не мог себе этого позволить - он обязан продолжать борьбу.
С шумом втянув в себя воздух, он в ярости истоптал все лопухи в радиусе двух метров и пошел подыскивать другое, удобное для наблюдения дерево. Но первое же, более-менее подходящее, с которого можно было видеть окна колдуньи, почему-то оказалось измазанным снизу какой-то ужасно липкой и вонючей гадостью, блестевшей в свете горевших в домах окон. Нет, Загоруйко, конечно, сразу почувствовал, что воняет, но это его не смутило (подумаешь, воняет!), и он попробовал залезть наверх, ухватившись обеими руками за ствол. Тут-то он понял, что это дурно пахнущее вещество еще и страшно липкое. То есть настолько липкое, что оторвать своих рук от ствола он уже не смог. На свою беду, он обхватил дерево слишком широко, стараясь уцепиться попрочнее, и поэтому стоял теперь, почти касаясь всем телом и, главное, лицом ствола, невольно вдыхая в себя омерзительный запах сероводорода, гноя, блевотины и еще какой-то непереносимой гадости, которую источала эта липкая субстанция явно неземного происхождения. Самое обидное, что в его сумке, висевшей за спиной, лежал прихваченный на всякий пожарный противогаз, но он не мог его надеть - попытавшись отодрать ладони, он почувствовал резкую боль и понял, что те оторвутся только вместе с кожей. Боясь пошевелиться, чтобы не увязнуть сильнее, он тихонько повертел головой в поисках помощи, но двор был совершенно пуст. Проклятые москвичи почему-то в последнее время не очень любили прогуливаться по вечерам, несмотря на то что вся доблестная милиция, и лейтенант Загоруйко в частности, делала, казалось бы, все для охраны порядка и безопасности граждан. Даже влюбленных почему-то не затянул сегодня этот тихий уютный дворик. Задыхаясь от усиливающегося с каждой секундой зловония, он начал лихорадочно соображать, как выпутаться из дерьма, в которое вляпался. Кричать ему не хотелось - тогда бы все, а главное, колдунья со своей бандой, увидели, в каком постыдном положении он оказался. Он только представил их искаженные злорадным смехом лица и тут же отказался от этой мысли. В следующее мгновение он с ужасом почувствовал, что липкое вещество начало быстро подсыхать, намертво прихватывая его руки, и те стали словно бы врастать в кору дерева. Тут выдержка начала ему изменять. Он понял, что не сможет вырваться из цепких лап схватившего его чудовища, а в том, что это не дерево, а именно чудовище, он не сомневался ни минуты. Тогда, коротко взвыв в бессильном отчаянии, он начал грызть его, пытаясь причинить ему боль. Молча и остервенело он вонзал свои крепкие здоровые зубы в зловонную кору, стараясь не дотрагиваться до нее губами, чтобы не прилипли, отрывал целые куски и выплевывал их на землю. Слезы градом бежали из глаз, он уже почти не мог дышать, и от этого злость его становилась только сильнее. Где-то в глубине сознания мелькнула дикая мысль, что, может, ему удастся перегрызть весь, почти полуметрового диаметра ствол и тогда он освободится. И он яростно принялся задело.
- Эй, дяденька, ты что, голодный? - услышал он тонкий детский голосок за спиной и обернулся.
Шагах в пяти от него стояла девочка лет двенадцати с наполненным мусорным ведром в руках и с любопытством таращилась на него.
Выплюнув очередную порцию коры, он прохрипел:
- Ты кто?
- Я - Маша из пятой квартиры. А кто ты - я знаю: голодный бомж! - Она покопалась в своем ведре, выудила обгрызенную куриную кость и протянула ему. - Вот, возьми, все лучше, чем сырое дерево...
- Я - милиционер, мать твою!
- Милиционеры деревья не едят, - рассудительно сказала девчонка, бросая кость обратно в ведро. - Не хотите - как хотите. Но дерево оставьте в покое, а то я скажу маме, и она позвонит в экологическую милицию - нас так в школе учили, - и, развернувшись, направилась к мусорным бакам.
- Эй, девочка, постой! - прокричал лейтенант. - Вернись!
Та остановилась и повернулась к нему.
- Ну, что еще?
- Я это, понимаешь, просто прилип к этому дереву...
- Я и сама вижу, что прилипли и уходить не хотите...
- Да нет, я и вправду прилип! Вот подойди сама и посмотри. Видишь, оторваться не могу? - Он с силой подергал руками, но те уже окончательно зацементировались. - Какая-то сволочь дерево клеем намазала!
- Не ругайтесь. - Девочка строго посмотрела на него и недоверчиво спросила: - А вы правда не можете оторваться? А то я подойду, вы меня схватите и изнасилуете, как недавно Веру из второго подъезда.
- Я же тебе сказал, что я представитель закона, честное слово! - взмолился Загоруйко. - У меня и удостоверение есть, но я достать его не могу. Да что ты там встала, дура?! Подойди, говорю, и сама убедишься! Мне помощь нужна!
Маша поставила ведро, пошарив по земле глазами, нашла увесистый булыжник, подняла его и, опасливо поглядывая на странного дядьку, подошла, зайдя с противоположной стороны. Внимательно осмотрев ствол, потянулась ручонкой, чтобы потрогать, но лейтенант тут же простонал:
- Не надо! Не дотрагивайся, а то тоже прилипнешь! Ты что, не чувствуешь, как оно воняет?
Девочка принюхалась и удивленно протянула:
- Ничем оно не воняет. Просто тополем пахнет.
Глаза Загоруйко полезли из орбит. Его уже тошнило и тянуло на рвоту от вони, а эта соплячка еще вздумала над ним издеваться. Но все же в помутненном сознании мелькнул проблеск трезвой мысли, и он просипел:
- Ты правда ничего не чувствуешь?
- Нет.
- Но ты хоть видишь, что дерево чем-то намазано?
Она опять присмотрелась, потом подняла с земли сухой прутик и осторожно поскребла им по дереву.
- Ага, вы не бомж, вы - сумасшедший, правильно? __ наконец заключила она, выбрасывая прутик с камнем и отряхивая ладошки. - Я таких по телевизору видела. У вас крыша поехала и, как их там, глюки начались, вот. Ничем дерево не намазано, ничем оно не воняет, и вообще пить меньше надо, как говорит моя мама. Шли бы вы лучше домой спать.
Страшная догадка осенила лейтенанта, он буквально окаменел от ужаса и стоял так, пока девочка не выкинула мусор и не прошла мимо него обратно к своему подъезду, предупредив напоследок, что если увидит из окна, что он опять ест дерево, то мама обязательно позвонит в экологическую милицию.
До него вдруг
