Было заметно, что этот человек очень стар. У Флауэрса мелькнула мысль, что он никогда еще не видел настолько старых людей, хотя гериатрия и являлась одной из ведущих областей медицинского центра. Его густая шевелюра была снежно-белой, морщинистая кожа на скульптурно вылепленном лице — обвисшей.
На коленях рядом с шезлонгом примостилась Лия. Она прижимала костлявую руку старика к своей щеке, и ее незрячие глаза прятались за опущенными веками.
Стоя в дверном проеме, Флауэрс видел, как дверь бесшумно открывается внутрь комнаты. Что-то знакомое было в лице старика, но Флауэрс так и не смог понять, что именно. Размышляя над этим, он с удивлением заметил, что глаза старика распахнулись.
Это было похоже на воскрешение из мертвых. В выцветших водянисто-карих глазах сияло столько жизни, что даже морщинистая кожа на лице старика словно бы разгладилась. Тело тоже ожило и налилось силой, а на лице расцвела добродушная улыбка.
— Входите, господин студент, — прошептал старик.
Лия подняла лицо, распахнув незрячие глаза, и повернулась к нему. Она тоже улыбалась. Ее улыбка согревала, как солнечные лучи.
— Вы вернулись, чтобы помочь, — сказала она.
Флауэрс покачал головой, но затем вспомнил, что она не может этого увидеть.
— Здесь я ничем помочь не смогу.
— Здесь уже никто не сможет помочь, — по-прежнему шепотом произнес старик. — Даже без своих приборов вы, безусловно, видите, что со мной. Невозможно заменить все тело, какими бы невероятными ни были ваши умения и инструменты. Тело изнашивается. У большинства из нас это происходит постепенно. Но есть и такие, что стареют разом.
Вы могли бы пересадить мне сердце какого-нибудь несчастного неплательщика, но мои артерии так и будут изуродованы атеросклерозом. А если каким-то чудом, вы и их замените, не убив меня при этом, то останутся еще фиброз печени, рубцы на легких, дряхлые инкреторные железы, возможно, даже с раковыми образованиями. Но даже дав мне полностью новое тело, вы не сможете помочь, потому что глубоко внутри, там, куда не достанет ни один скальпель, я останусь тем же — дряхлым старикашкой. Этого не исправить.
Когда Лия снова повернулась к Флауэрсу, тот с ужасом увидел, что из ее слепых глаз катятся слезы.
— Неужели вы совсем ничего не можете сделать? — Ее голос сорвался. — Разве вы не универсал?
— Лия! — Даже в шепоте старика можно было расслышать укор.
— Останется нестираемая запись в картотеке «Скорой», — привел разумный аргумент Флауэрс. — Я не могу себе этого позволить, а вы — тем более.
Она крепко прижалась лбом к ладони старика.
— Я этого не вынесу, Расс. Я не могу тебя потерять.
— Ты льешь слезы по тому, кто давно пережил не только свое поколение, — заметил Расс, — но и свою эпоху. — Он улыбнулся Флауэрсу, словно благословляя его. — Мне сто двадцать пять лет. — Он осторожно освободил руку из по-юношески крепких ладоней девушки и положил ее на колени, замершие неподвижно, словно уже не принадлежали ему. — Это долгий срок.
Лия сердито вскочила.
— Должно же быть хоть что-то, что вы можете сделать — со всеми вашими чудесными знаниями и дорогостоящими приспособлениями, купленными за наш счет.
— Есть эликсир, — необдуманно выдал Флауэрс.
Расс снова улыбнулся, немного ностальгически.
— Ах да — эликсир. А я почти забыл. Эликсир жизни.
— Он может помочь? — требовательно спросила Лия.
— Нет, — прямо ответил Флауэрс.
Он и так уже сказал слишком много. Дилетанты не были готовы к получению полной информации о медицине; она смущала их, размывала представление о процессе лечения. Больше всего остального пациентам требовалась нерушимая вера в своего доктора, а вовсе не полный отчет об их состоянии. Если любое лечение знакомо до деталей, оно не в силах помочь. Поэтому для медицины лучше оставаться своего рода магией, а не обыденным явлением.
К тому же эликсир все еще считался лабораторной разработкой. И возможно, он никогда не станет продуктом массового производства. Он представлял собой искусственный эквивалент редкого протеина крови — гамма-глобулина, — который был обнаружен в крови всего-то у горсточки людей в целом мире. Этот протеин, этот иммунный фактор, распространял свое влияние и на смерть, словно она была обычной болезнью…
— Это невероятно сложный процесс, — добавил он. — И чудовищно дорогое лекарство. — Тут он обвиняюще уставился на Расса. — Не могу понять, почему вы не организовали ей пересадку роговицы.
— Я бы ни за что не забрала у кого-то возможность видеть, — с мягкой укоризной сказала девушка.
— Но ведь бывают и жертвы несчастных случаев, — напомнил Флауэрс.
— Но откуда пациенту знать?
— Разве вы не хотели бы видеть ее зрячей?
— Если бы моего желания было достаточно, — прошептал старик, — она бы получила мои глаза много лет назад. Но есть еще и расходы на операцию, мой мальчик. Все сводится к этому.
— Глупость! — Флауэрс собрался уходить.
— Постой, парень, — шепнул Расс. — Подойди на секунду.
Флауэрс развернулся и подошел к шезлонгу; остановившись, он глянул на Лию, а затем на Расса. Тот протянул ему руку, ладонью вверх. Флауэрс, не задумываясь, протянул свою, вложив ее в протянутую руку старика. Как только они соприкоснулись, Флауэрса посетило странное ощущение, похожее на разряд тока, словно его нервные окончания передали импульс по руке прямо в мозг и назад.
Затем Расс обессиленно опустил руку, откинул голову на шезлонг и прикрыл глаза.
— Он — хороший человек, Лия, может, немного беспокойный, но искренний.
Могло бы быть и хуже.
— Нет, — твердо сказала Лия, — ему нельзя здесь больше появляться. Это было бы неразумно.
— Не волнуйтесь об этом, — заявил Флауэрс.
Он и не собирался возвращаться; ничего подобного он не испытывал с тех пор, как был мальчишкой, слушающим рассказы отца о медицине.
— Когда выдастся свободная минутка, — отстраненно произнес Расс, — подумай над тем, к чему я пришел много лет назад: слишком много докторов, но некому лечить.
Лия грациозно поднялась с пола.
— Я вижу, вам пора.
От этой неосознанно выбранной фразы у Флауэрса перехватило дыхание. Ее слепота была трагедией, потому что красивую внешность — теперь она казалась ему красавицей — облагораживал спокойный, ровный внутренний свет. Докладывать о ней будет очень неприятно.
Ему вдруг стало интересно, какой показалась ей его рука: горячей, потной, нервной? Каким он сам показался ей?
У входной двери он помедлил.
— Мне жаль, что я не смог помочь вашему деду.
— Он мне не дед — он мой отец. Я родилась в тот год, когда ему исполнилось сто. Тогда он не выглядел старым. Все считали его мужчиной средних лет. Он постарел за считаные месяцы. Похоже на то, что он просто устал и поэтому стал сдавать.
— Как же вы живете — он болен, а…
— А я слепа? Люди добры к нам.
— Почему?
— Думаю, из благодарности. За все те годы, когда мы им помогали. Я собираю рецепты лекарств, передающихся из поколения в поколение, и готовлю их; варю отвары; ко мне обращаются, если нужна акушерка; я ухаживаю за больными, помогаю тем, кому могу, и хороню тех, кому помочь не смогла. Можете и об этом сообщить, если хотите.
— Ясно, — сказал Флауэрс, то отворачиваясь в нерешительности, то вновь взглядывая на нее. — Ваш отец… я его где-то видел. Как его полное имя?
— Он потерял его более пятидесяти лет назад. Люди в городе прозвали его лекарем. — Она протянула ему руку. Флауэрс с явной неохотой пожал ее, ведь это означало прощание. Рука была теплой; он запомнил эту теплоту. Такую руку хорошо сжимать в своей, когда ты болен.
— Прощайте, доктор, — сказала девушка. — Вы мне нравитесь. Вы человек. В вашей профессии их осталось немного. Но я прошу вас, не возвращайтесь. Это никому из нас не принесет добра.
Флауэрс шумно откашлялся, прочищая горло.
— Я уже сказал, что не вернусь, — буркнул он; и сам понял, насколько по-детски обиженно это прозвучало. — Прощайте.
