На пальцах девушки вздулись заметные пузырьки ожогов.
— Вам действительно повезло, — холодно ответил Флауэрс. — В следующий раз дело может кончиться чьей-нибудь смертью.
Она повернулась на голос. Это движение казалось до странности трогательным.
— Но что же делать, когда ты нужен им?
Уж слишком это напоминало ответ врача на мольбу мира о помощи. Но у врача было право ответить на эту мольбу, а у нее — нет. Он резко отвернулся назад к Шумахеру, чтобы снять датчики и убрать их в сумку.
— Мне придется нести его в машину на себе. Не могли бы вы взять мой чемодан, чтобы осветить путь?
— Его нельзя забирать. Он не погасил задолженность по медицинским счетам. Вы знаете, чем это грозит.
Флауэрс замер над незакрытым чемоданчиком.
— Если он неплательщик… — начал он голосом, дрожащим от ярости.
— А что бы вы сделали, — тихо спросила девушка, — если бы умирали вот так, в одиночестве? Разве не позвали бы на помощь? Кого угодно? Или сначала подумали бы о правильности и законности? Когда-то у него была страховка, и платежи по ней разорили его, отняли его дом за городом, оставив выживать здесь. Но, заболев, он вспомнил о божестве, которому когда-то принес в жертву все. Так умирающий католик зовет священника.
Такое сравнение заставило Флауэрса вздрогнуть.
— Но он лишил других людей законного и, возможно, жизненно необходимого им внимания. Возможно, за спасение его жизни пришлось заплатить жизнью другого пациента. Затем и существуют законы. Чтобы те, кто платит за медицинские услуги, не страдали по вине тех, кто не в состоянии — или, и чаще всего, не имеет желания — их оплатить. Если Шумахер не может оплатить лечение, то его заберут.
Сказав это, он склонился над стариком.
Тут девушка с неожиданной силой дернула его назад и, скользнув между ними, отклонилась, закрыв одной рукой Шумахера, словно пытаясь его защитить. В свете лампы ее глаза сияли, как дымчатый янтарь.
— У вас ведь наверняка хватает и крови, и органов. Они просто убьют его.
— Их никогда не хватает, — возразил Флауэрс. — И потом, есть ведь еще и исследовательские группы.
Теряя терпение, он положил руку ей на плечо, чтобы оттолкнуть прочь. Под тканью платья ощущались тепло и мягкость ее тела.
— Вы, должно быть, из Антивив.
— Так и есть, но дело не только в этом. Я прошу за него, потому что он того стоит. Неужели вы настолько несгибаемый, настолько идеальный гражданин, что не можете просто… забыть?
Перестав отталкивать девушку, он секунду смотрел на свою руку, а затем отпустил ее. Не мог же он с ней сражаться за тело пациента.
— Хорошо, — прозвучал ответ.
Он поднял свой чемоданчик, тут же щелкнувший замком, и двинулся к двери.
— Постойте! — воскликнула девушка.
Флауэрс оглянулся. Она, вытянув руку, незряче двигалась к нему, пока ее пальцы не коснулись рукава его пальто.
— Хочу поблагодарить вас, — мягко произнесла она. — Я думала, у врачей в наше время не осталось сострадания.
В желудке у него на секунду словно образовался ледяной комок, но тут же волна гнева растопила его.
— Не поймите меня неправильно, — грубо ответил он, стряхивая ее руку. — Я сообщу о нем Агентству. И о вас тоже. Это мой долг.
Она уронила руку, словно извиняясь за то, как ошибалась в нем, а возможно, и во всем человечестве.
— У каждого из нас свои обязанности.
Она прошла вперед, подняла засов и обернулась к нему, прижавшись спиной к двери.
— Я думаю, вы совсем не такой суровый, каким хотите казаться.
Эти слова заставили его остановиться. Он не был суровым. Его обижало такое предположение; обижало, что медиков считают неспособными на понимание, лишенными сочувствия.
Тех, кто живет среди болезней и смерти, от чьих способностей и решений зависят здоровье, жизнь, а вместе с ними и счастье людей, не должны трогать житейские драмы, страдания и обывательские ценности. Это было бы невыносимо.
— Этажом ниже еще одному старику нужна помощь, — нерешительно начала девушка. — Не могли бы вы взглянуть?
— Даже не обсуждается, — резко ответил он.
На мгновение девушка вздернула подбородок. Гордость проснулась, подумал он. И тут она кивнула.
— Простите, — сказала мягко.
По ее словам, зажигать свет было опасно, поэтому она вызвалась проводить его. Ее рука была теплой, а пожатие — крепким и уверенным. Пройдя большую часть пути, они оказались на площадке, с которой лестница поворачивала налево. В правом ее конце, скрытом в темноте, внезапно распахнулась дверь.
Флауэрс высвободил руку и сунул ее в карман пальто, нащупав для большей уверенности рукоятку пистолета.
В темном дверном проеме бледно мерцало призрачное лицо.
— Лия? — последовал тихий вопрос. Голос был тонкий, как у маленькой девочки. — Так и знала, что это ты. Дай мне руку. На одну секундочку. Я думала, никогда уже не выберусь из темноты…
— Уже все, — успокоила девушку Лия, погладив ее по лицу. — Теперь у тебя все будет в порядке. Не смей даже думать по-другому.
Флауэрс щелкнул кнопкой фонарика на чемоданчике. Его свет ударил в дверной проем, заставив девушку застонать и отпрянуть, прикрывая рукой глаза.
Флауэрс выключил фонарик — он успел разглядеть достаточно. Девушка в тонкой, залатанной ночной сорочке походила на скелет, туго обтянутый бледной кожей. Не считая двух пятен лихорадочного румянца на щеках, в лице ее не было ни кровинки.
Она умирала от туберкулеза.
Туберкулез. Белая чума. Он снова атаковал человечество около века назад, когда у его возбудителей развилась нечувствительность к тем лекарствам, которые когда-то практически стерли болезнь с лица земли. Но в наше время! Почему они допускают такое!
— Иди наверх и побудь с Филом, — велела Лия. — Ему нужна поддержка. У него был инсульт, но теперь дело идет на поправку.
— Хорошо, Лия, — согласилась девушка. Ее голос словно стал сильнее, в нем прорезались уверенные нотки. Тенью скользнув мимо них, она поспешила наверх.
— Что с ними не так? — напряженным голосом спросил явно озадаченный Флауэрс. — Туберкулез сейчас не проблема. Есть антибиотики направленного действия, с помощью которых его легко вылечить. Почему они остаются умирать здесь?
Она остановилась напротив источенной жуками фанерной перегородки и подняла к нему лицо.
— Так дешевле. Все остальное им не по карману.
— Умирать — дешевле? — неверяще воскликнул Флауэрс. — Странное у них понятие об экономии!
— Уж какое есть! К такой экономии приучили их госпитали. Благодаря вам здоровье стало дорогим удовольствием. Пара месяцев постельного режима, — устало перечисляла она, — сотня граммов неодигидрострептомицина, тысяча граммов аминосалицилата натрия, возможно, восстановительное лечение для легких или, при необходимости, резекция ребра. А эта девочка за всю свою жизнь не видела больше пятидесяти долларов разом. Доживи она до ста лет, все равно не смогла бы заработать на лечение. А ведь ей нужно заботиться о детях. Она не может бросить работу даже на день, не говоря уже о нескольких месяцах…
— Можно оформить медицинскую страховку, — нетерпеливо перебил Флауэрс.
— Она не покроет всю сумму, необходимую на лечение, — отсутствующе сказала Лия. Дверь позади нее открылась. — Доброй ночи, доктор.
С этими словами она исчезла.
Поддавшись порыву, он обернулся в дверях. С губ готовы были сорваться язвительные слова: Если вас слишком мало, чтобы помочь всем, кого бы вы стали лечить — нищих или преуспевающих, расточительных или бережливых, тех, на кого силы и деньги уходят словно в бездонную яму, или тех, кто своей помощью приближает будущее, в котором будет больше врачей и здоровье будет доступно каждому?
Но они так и не прозвучали. Дверь в перегородке осталась приоткрытой. Через щель можно было разглядеть комнату, а в ней обшарпанный старый шезлонг из алюминия — стиль модерн, двадцатый век. На нем расположился старик, полулежавший неестественно прямо и неподвижно, поэтому Флауэрсу на секунду показалось, что тот мертв.
