я сунул ее в держатель и почти бегом выскочил из палатки. Вставил в камеру, еще раз проверил правильность настроек объектива, снял крышку и начал считать выдержку.
Я прикидывал так: чтоб сфотографировать солнечный кавказский пейзаж достаточно держать лишь несколько секунд. На всякий случай досчитал до десяти и закрыл объектив обратно. Извлек пластину в держателе и немедленно рванул обратно в палатку.
После экспозиции на стекле еще ничего толком было не разглядеть. Дальше пластину стал сразу проявлять, поливая проявителем. Затем еще требовалось закрепить гипосульфитом, долго промывать, сушить. В инструкции было сказано, что желательно покрыть пластину лаком для защиты, но этот шаг я пока собирался пропустить.
Если это был негатив, с него уже потом печатали бумажные отпечатки, обычно на альбуминной бумаге. Если делали амбротип, можно было получить уникальное изображение прямо на стекле. У меня сейчас был второй вариант, так как хотелось результат увидеть поскорее.
Но до закрепителя я так и не добрался, потому что уже проявив амбротип, понял, что напортачил. Яблоня на снимке угадывалась, но в целом изображение оказалось чернее ночи. Вначале подумал, что я все-таки почему-то сделал негатив. Потом дошло — да я же просто неправильно выставил выдержку, то есть передержал на свету, выпалив изображение. Надо было считать не десять секунд, а буквально три-четыре. Видать, в прошлой жизни излишне обсмотрелся фильмов на тему "Внимание! Сейчас отсюда вылетит птичка!". Хотел как лучше, но излишне увлекся и погорел по сути на самом элементарном.
Я вылез из палатки, уперся руками в подоконник и несколько мгновений просто смотрел в сад. Яблоня стояла как ни в чем не бывало. Спокойная, зараза. Даже ветерок ее ветки тревожить перестал.
— Неужели я, человек из двадцать первого века, такой тупой, что не смогу сделать фотку? — пробурчал я недовольно, злясь на себя. — Да мы ж из поколения, у которого половина жизни в фотографиях проходит. Похрен, что цифровых, не важно. Разберемся и с допотопными… Вперед, сила науки!
Я снова взялся за дело. На этот раз действовал куда увереннее и спокойнее. Стекло вычистил почти до скрипа, залил коллодий. В нитрат серебра погрузил как следует. Зарядил в держатель. Вышел к камере, вставил кассету и выдержку держал только три секунды. Потом вернулся в свои потемки.
Проявитель лил тонкой струйкой. Сперва мне показалось, что в этот раз недодержал и снимок получится слишком бледным, но вскоре успокоился. Яблоня проявилась отчетливо, практически идеально. Вот ствол, крона, ветки с наливными плодами, кусок сада позади и сбоку. Я, кажется, даже дышать перестал.
— Есть... — шепнул, боясь спугнуть удачу.
Обрадовавшись, теперь уж со спокойным сердцем я взялся за закрепление. Цианистый калий, лежавший среди прочей химии, трогать не стал. Ну его к дьяволу. Обошелся гипосульфитом. Потом долго промывал пластину водой, пока не решил, что довольно, и повесил сушиться.
В моей комнатушке теперь воняло химией, хоть топор вешай. Зато теперь у меня появилась первая фотография, которую я сумел сделать сам в этом новом мире.
Я долго разглядывал пластину, сравнивая изображение с видом за окном. Потом невольно улыбнулся и даже тихо хохотнул с облегчением. Дело наконец пошло.
Настроение после первого удачного фото у меня было отличное. Теперь уже можно было переходить к главному.
Я сел на край кровати и стал прикидывать, как бы все это провернуть с Наташей. Делать снимок девушки прямо в доме, который Загорульским выделил Рубанский, мне бы не хотелось. Куда лучше найти тихое место. Сад, аллея, может, одно из тех мест, где мы вчера гуляли. Еще можно справиться о здоровье Дарьи Алексеевны, и, если ей стало легче, пригласить обеих сестер вместе. В таком случае и приличия будут соблюдены.
«Вот ведь дожил, — усмехнулся я про себя. — Сижу и думаю, как бы барышню на свидание выманить под видом фотографии».
В этот момент во дворе вдруг грохнул выстрел. Сразу за ним раздался громкий мужской крик и поток отборной брани. Я вскочил на одних инстинктах, и в руке сам собой оказался готовый к бою ремингтон, до того покоившийся в хранилище.
Подбежал к окну, но не высовывался, а замер, вслушиваясь. Кричали, похоже, на нашем дворе. Слышно было сразу несколько голосов. Но на сражение это никак не походило, скорее уж на несчастный случай.
Выглянув из окна наружу, я ничего не разглядел — непонятная история происходила где-то за углом. Потому пришлось поторопиться, чтоб самому бежать во двор.
Стал быстро спускаться, на всякий случай все-таки оставаясь настороже и остерегаясь внезапного нападения.
Когда вышел во двор с другой стороны дома, то первым же делом заметил людей, столпившихся неподалеку от колодезного сруба. Оглядевшись по сторонам, никакой опасности я не заметил и убрал револьвер, чтобы не добавлять никому лишней паники.
Приблизился к собравшимся. На земле, привалившись спиной к тому самому срубу, сидел Владимир Тимофеевич, хозяин постоялого двора. Вернее, уже почти заваливался набок, хватаясь руками за лицо. Практически половина бороды была опалена. Меж пальцев сочилась кровь, а рядом валялось старое ружье, точнее то, что от него осталось.
Ствол раздуло на середине, ложе треснуло, замок вырвало к чертям собачьим. Он-то, похоже, и лежал рядом, искореженный. В земле вокруг там и тут блестели мелкие железки.
— Не трогай глаз! — гаркнул я, припадая рядом на одно колено.
Он меня, кажется, даже не расслышал, только хрипел и мотал головой.
Я схватил его за запястья и силой отвел от лица трясущиеся руки. Вся правая щека была крепко обожжена и утыкана черными пороховыми точками. И правый глаз выглядел... тут все худо. Очень худо.
— Чистую тряпку сюда! И воды! Быстро! — крикнул я.
— Да что ж это, Господи... — бормотала какая-то баба, прижимая ладони к щекам. — Да как же так, Владимир Тимофеевич...
— Его к доктору надо. Срочно. Бричку сюда, живо, времени мало!
Но все почему-то продолжали причитать, и никто не спешил за транспортом.
— Кто-нибудь, бричку! К доктору его немедля надо! — рявкнул я.
— Сейчас, сейчас будет! — отозвался один из постояльцев и выскочил за ворота.
— Глаз... — прохрипел раненый. — Господи... глаз...
— Молчи, Владимир Тимофеевич, и сиди смирно, — сказал я жестко. — Пока живой, довезем тебя к доктору, поспешать нам надо.
Мне сунули в руку белый рушник. Полотенце было не совсем чистое, но выбирать не приходилось. Я свернул его так, чтобы можно было обложить глаз по кругу и при этом не давить на саму
