взяла меня под руку.
Вечерний сад был хорош. Фонтан шумел уже где-то позади. Дорожки почти не пылили. От лип тянуло свежей вечерней прохладой. Где-то в стороне играла музыка.
Поначалу мы говорили осторожно. Волнение было и у меня, и у Наташи. Но очень скоро разговор пошел сам собой.
Говорила в основном она. Начала рассказывать о непростой роли женщины в мире, где всем правят мужчины.
— Вот папенька, к примеру, человек добрый, — говорила она. — И все же даже он иной раз удивляется, когда я с ним спорю в некоторых вопросах. Словно мне положено думать только о нарядах да балах. А вот о книгах, законах или политике? Разве девушка не может об этом иметь своего мнения?
Я покосился на нее.
— И что же, часто спорите?
— Не так чтобы очень, — улыбнулась она. — Но иногда просто не могу удержаться. Особенно когда слышу, будто главное в девушке — это красота, умение играть на фортепьяно и все такое прочее…
— А вы, значит, не из таких?
Она посмотрела прямо перед собой и вздохнула.
— Хотелось бы надеяться, что нет.
Потом разговор перескочил на литературу и поэзию. Тут я окончательно понял, что проигрываю. Русскую классику в школе проходил, да только когда это было? А Наташа оказалась девицей и впрямь начитанной, да еще вдобавок и с собственными философскими рассуждениями по любому вопросу. Стало чуть полегче, когда упомянули Пушкина да Лермонтова. Их-то я уж никак не мог позабыть даже за долгие годы предыдущей жизни. Вспоминая Лермонтова, Наташа говорила, что в его стихах Кавказ иной раз чувствуется даже ярче, чем когда глядишь на него из окна. А относительно стихов Александра Сергеевича уверяла, что настоящая поэзия меняет человека не хуже, чем иной воспитатель.
Потом она заговорила о реформах государя. О том, что освобождение крестьян, как ни крути, дело великое, хотя пока и неясно, во что все это выльется дальше. Что жизнь в России медленно, но верно, меняется, хотим мы того или нет. Время на месте не стоит. Вопрос лишь в том, какие шаги государь предпримет дальше, потому что старый порядок многих уже не устраивает, а как должно быть по-новому, толком никто не знает.
— Мне кажется, — сказала она, — если уж государь решился на этот манифест, значит, и о других переменах он тоже вскоре позаботится. Будут и другие реформы, вот увидите, Григорий. Люди уже начинают мыслить иначе. Вскоре они сами начнут требовать перемен. Потому власти лучше самой предупредить волнения и реформировать государство, а не ожидать будущих бунтов.
Я невольно усмехнулся.
— Мысли у вас, Наталья Алексеевна, опасные.
— Отчего же опасные? — в первый миг не поняла она, а потом оживилась, словно бы готовясь к спору.
— Бунты, перемены... Кто-нибудь может принять такие высказывания за крамолу против государства нашего. Вы бы поосторожнее с вольнодумством, особенно в незнакомом обществе. Но в общем и целом, я с вами согласен. Лучше реформы, чем революции навроде французских.
Она засмеялась, потом покачала головой.
— Вначале вашего ответа подумала: вот ведь казаки чудной народ! Были времена, когда сильнее всех бунтовали и считались главной вольницей. А теперь как-то мало-помалу становятся опорой самодержавия! Не успела я возмутиться, а вы уже говорите, что в общем и целом со мной согласны!
— Есть немного...
— Нет, вы все-таки насмешник, Григорий, — Наташа шутливо погрозила мне красивым пальчиком.
Слушал я Наташу и только диву давался. В этом мире мне чаще попадались женщины совсем иного склада. В основном работящие, верные, крепкие. Такие, что и коня обиходят, и рану перевяжут, и накормят как полагается. А вот барышню, которая так запросто рассуждает о книгах, политике и государственном устройстве, я в этом мире встретил впервые.
Мы шли все дальше по саду. Она говорила, а я слушал, иногда вставляя пару слов.
С одной стороны, мне было с ней легко и интересно. С другой — чем дальше заходил разговор, тем яснее я понимал: между нами пропасть. Я мог слушать ее с удовольствием, мог любоваться ею. Но сам был слеплен из другого теста. Мне гораздо ближе казачья жизнь, ее простой и понятный уклад. Думаю, я никогда не смог бы стать барином, живущим в поместье. Не представляю себя бездельничающим в кресле с бокалом вина у камина и в праздности рассуждающим о поэзии и разных пустяках.
Не мой это мир. Слишком уж чопорный и напыщенный.
Когда на город опустились сумерки, я понял, что пора девушку провожать домой. Наташа, кажется, тоже это почувствовала, но виду не подала. Мы молча вышли из сада и двинулись по улице к тому дому, где они с Дашей квартировали. Вечерний Ставрополь еще не собирался засыпать. По мостовой пролетали повозки, время от времени из трактиров доносился пьяный смех.
— Благодарю вас за прогулку, Григорий, — сказала Наташа негромко. — Отправляя письмо, я переживала, что вы не сможете приехать в Ставрополь.
— Не стоит благодарить, — честно ответил я. — Мне и самому, признаться, очень хотелось вас увидеть. Доброй вам ночи, Наталья Алексеевна.
— И вам, Григорий.
На прощание она чуть крепче сжала мою руку, потом отступила и скользнула в калитку. Уже оттуда обернулась, улыбнулась и помахала рукой.
Я постоял еще несколько секунд, глядя на закрывшуюся калитку, потом медленно выдохнул и пошел прочь.
Ни в трактир, ни в какую темную беседку вести ее мне и в голову не пришло бы. До поцелуев у калитки тоже не дошло. О времена, о нравы. Здесь все это жило совсем по-другому. В двадцать первом веке уже второе-третье, если даже не первое свидание вполне могло закончиться постелью. А тут все было иначе. Тише, чище, даже наивнее.
Придя в свою комнату, я завалился спать в самом умиротворенном настроении. Сны тоже снились только светлые и добрые, как будто пришедшие из детских сказок или со страниц любовных женских романов.
Утром, когда я спустился к завтраку, хозяин постоялого двора сообщил, что меня разыскивают.
Оказалось, то был посыльный от Андрея Павловича Афанасьева. Я же ему сам сказал, где остановлюсь. И чего ему так горит, если я и без того обещал заехать?
— Штабс-капитан просит вас нанести ему визит, особенно не откладывая, — сообщил посыльный. — Велено передать, что долгожданный груз ваш наконец-то прибыл.
И снова отличные новости! Значит, не придется еще неделями ожидать аппарат, все удалось провернуть своевременно.
Закончив завтрак, я тут
