пружиной подбросило.
— Плесень жива?
— Жива! — его физиономия расплылась в гордой ухмылке. — Кормил, как ты велел! Жир менял, горшок не трогал! И мох живой, три фрагмента, ни один не сдох!
— Хорошо. Воду с утра проверял?
— Ручей? Ага. Чистый — без цвета, без запаха. Дрен на страже стоял, подтвердит.
Дрен кивнул, опираясь на палку. Лицо серьёзное.
— Вода как вода. Мелочь плещется, ничего не ушло.
Пока ещё чистый. Это хорошо…
— Аскер может подождать полчаса?
Кирена хмыкнула.
— Полчаса? Он тебя два дня ждал — полчаса потерпит. Только ты к нему иди сам, Лекарь. Не заставляй его за тобой посылать. Обиды не оберёшься.
— Приду, но сначала мне нужен стол, свет и тишина.
— У тебя дома всё это есть. Горт, проводи.
— Да он дорогу знает!
— Проводи, я сказала!
Горт подхватил мой мешок, но я не позволил. Там горшок, трава, табличка — не для чужих рук. Парень не обиделся, шёл рядом, тараторил:
— А мы думали, всё! Тарек, он-то ладно, крепкий, выберется. А ты, Лекарь? Тебе ж нельзя, у тебя сердце! Аскер так и сказал: «Ежели Лекарь не вернётся, кто варить будет?» И сам себе ответил: «Никто». И замолчал. Аж страшно стало.
— Горт.
— А?
— Помолчи.
— Ладно.
Он помолчал ровно десять шагов.
— Лекарь, а чего у тебя в мешке-то? Тяжёлое. Горшок, что ли?
— Горт.
— Молчу-молчу!
Я вошёл домой, скинул мешок на стол, сел на табуретку и вытянул гудящие ноги.
Мальчишка стоял в дверях, переминаясь.
— Горт.
— Ну?
— Принеси воды горячей, если найдёшь. И тряпку чистую. Потом свободен. Через полчаса позову.
— Сделаю!
Он исчез. Я слышал, как его шаги простучали по крыльцу и стихли.
Наконец-то — долгожданная тишина и покой.
Я достал из мешка горшок и поставил на стол. Рядом разместил свёрток с серебристой травой, костяную трубку и табличку.
Повернул табличку к окну. Мутный свет сочился сквозь промасленную ткань, и я подвинул кристалл-медальон ближе. Синеватый луч упал на глину.
Текст на ней мелкий, торопливый. Буквы кривые, но читаемые, если знать его систему.
Вторая строка. Символы мельче, часть смазана, одно слово стёрто полностью.
Я прищурился. Разобрал по слогам.
«Серебряный… растёт только над… горячей…»
Как я понял, серебристая трава росла только над воспалённой Кровяной Жилой. Эндемик — растение, привязанное к определённой среде, как определённый вид мха к определённому минералу.
Третья строка чуть чётче — Наро, видимо, нажимал сильнее.
«Корень впитывает… жар… стебель холодный. Лист…»
Корень растения впитывал тепло из Жилы. Стебель оставался холодным. Листья обладали свойством успокаивать воспаление.
Четвёртая строка — последняя. Самая кривая, буквы прыгают, как будто руки дрожали.
«Три капли… в… Жила… тише… два дня».
Три капли экстракта, введённые в трещину скалы над Жилой, снижали «крик» на два дня. Наро проверял. Стоял здесь, у того самого бука, и через костяную трубку вводил экстракт серебристой травы в расщелину, ведущую к воспалённой Жиле.
И Жила затихала на два дня.
Я откинулся на табуретке. Спиной упёрся в стену.
Наро не лечил людей от Мора — он лечил Жилу. Там, где она «кричала», вода и почва отравлялись, корни болели, лес деформировался. Там, где жила «тише» — заражение замедлялось.
Три капли на два дня.
Масштаб по-прежнему ничтожный. Одна трещина, одна пипетка, два дня передышки. Но если бы у Наро было больше травы, больше точек введения, больше людей…
Он работал один. В разгар прошлого Мора, когда деревня умирала, старик в одиночку лазил по гряде, собирал серебристую траву, варил экстракт и по каплям вливал его в трещины скалы.
И деревня выжила только благодаря его усилиям.
Просто потому что один упрямый старик замедлил Мор на этом участке ровно настолько, чтобы колодец продержался, пока эпидемия не прошла.
У меня перехватило горло от осознания этого и я неосознанно сжал кулаки.
Дверь скрипнула. Горт с ведром горячей воды и тряпкой.
— Вот. Кирена согрела. А тряпка от неё же — ворчала, что последняя чистая.
— Спасибо. Поставь и иди.
— А…
— Через двадцать минут позову. Мне нужно к Аскеру. Перед этим необходимо перебинтовать ноги.
Горт посмотрел на мои обмотки — бурые от сукровицы, грязные, промокшие. Его лицо дрогнуло.
— Ладно.
Он ушёл, оставив меня наедине со своими мыслями.
Размотал обмотки, опустил ноги в ведро. Горячая вода обожгла раны, и я зашипел сквозь зубы. Потом боль отступила, тепло добралось до костей, мышцы расслабились.
Я вытащил ноги из ведра, промокнул тряпкой и перебинтовал чистой тканью, после чего натянул ботинки.
Табличку убрал в нишу за полкой, где хранил свои записи. Горшок с травой поставил рядом с горшком плесени.
Костяную трубку положил в карман. Она была тёплой от моего тела, гладкой, идеально лёгшей в ладонь.
— Горт! — крикнул я в дверь.
Парень вынырнул из-за угла мгновенно. Стоял рядом, ждал.
— Идём к Аскеру — есть о чём поговорить.
Горт кивнул и зашагал впереди. Я шёл следом, тяжело опираясь на копьё.
Небо над частоколом серело. Вечер подступал. Из-за стен доносились привычные звуки: стук топора, скрип ворот, чей-то смех.
Я сжал в кармане костяную трубку и прибавил шагу.
Глава 11
Двор лежал в длинных тенях.
Частокол перечёркивал вечерний свет ровными полосами, и грунт между домами казался полосатым, как шкура неведомого зверя. Я шёл, опираясь на копьё, Горт семенил на полшага впереди, то и дело оглядываясь, будто проверял, не упаду ли.
Деревня выглядела тихой. Два двора пустовали, двери закрыты. У третьего сидела женщина — штопала что-то, не поднимая глаз. Дым шёл только из двух труб.
Кирена рубила дрова у амбара. Я слышал ритмичные удары топора ещё с середины двора. Когда мы прошли мимо, она воткнула топор в колоду и посмотрела мне в спину. Я чувствовал её взгляд затылком, но оборачиваться не стал. Потом удары возобновились.
Дом Аскера стоял у северной стены, ближе к воротам.
Горт остановился у крыльца.
— Мне с тобой?
— Подожди здесь. Позову, если нужно будет.
— Ладно. — Он сел на нижнюю ступеньку, подтянув колени к груди. — Лекарь, а Варгану хуже стало. Аскер за ним весь день сидел. Кирена говорит, что у него жар.
Я кивнул и толкнул дверь.
Внутри пахло потом, дымом и чем-то кислым. Это запах болезни, который научился различать задолго до того, как попал в этот мир. Масляная лампа стояла на полке у стены, давая скудный желтоватый свет. Две лавки, стол, сундук, лежанка у дальней стены. На лежанке сам Варган.
Охотник полулежал, подложив под спину скатанное одеяло. Раненая нога, обмотанная тканью, покоилась на деревянном бруске. Лицо
