Лужок раздора
Летний особняк Гревисов.
Следующий день. Комната Стэна.
Ковыряюсь с полкой одёжного шкафа, мне надо её усовершенствовать. Тумба моя прикроватная тоже стоит распахнутая и сдвинутая набок. Рассыпаны опилки и прочий мусор от работ с деревом. Инструментом меня снабдил плотник.
Утренняя тренировка скомкана, во дворе сейчас суета. Все чего-то бегают, суетятся. На завтраке граф жёстко мне приказал привести лошадей в порядок. О другой скотине даже не заикнулся.
— Они в порядке, отец, — даже не поглядел на него в ответ, так и наворачивал кашу.
— Ещё раз посмотри, — граф давил взглядом и голосом.
— Ваше сиятельство, давайте так. Если конюхи что-то заметят — пусть обращаются. Вчера они мне ничего не говорили.
Намазал сдобный хлеб сметаной, больше похожей на масло. Благодаря мне у нас коровы молоко повышенной жирности дают — и никакой признательности. И-э-э-х!
Сейчас конюхи заняты тем, что придирчиво осматривают копыта и, если требуется, «переобувают» коней. Кузнец грохочет у себя железом с самого утра. Работа кипит, а я в стороне. Почему-то это отзывается во мне невыразимо приятным чувством. Счастье аристократа. Сидишь себе, ничего не делаешь, винцо попиваешь, а вокруг тебя народ в поте лица работает, хлопочет. И не просто так пашет, а на тебя любимого. К-красота!
К обеду мне удаётся закончить. Наклеиваю в нужных местах морёный шпон, срезаю лишнее. Всё готово! Возвращаю в шкаф полку, тумбу на место. Заряжаю туда Михеля, милого паучка, которого мне братья Дортин напоследок усовершенствовали. Это тот самый, что до икотки пугал Лорелею.
Шпон, кстати, изготовить пара пустяков. Если он узкий. Это просто длинная стружка нужной ширины. Теперь я спокоен за сохранность моего золотого запаса. Относительно. А то мало ли какие артефакты существуют. Хотя о таких, что указывают на сокровища, не слышал.
Обед.
Трапеза проходит в привычной дружественной атмосфере. Сесилия то и дело посматривает на меня задумчиво. Хендрик мои редкие и дерзкие взгляды старательно не замечает. Проникся? Посмотрим. Сейчас я в новом, и это уже заявка на рекорд. Насколько помню своё детство, мои обновки больше чем день-два целыми не оставались.
— Завтра все на луг! — граф огорошивает всех громоподобным известием в конце второго блюда. — Ты тоже!
Это он уже мне. Судя по равнодушной реакции остальных, они давно в курсе планов папаши. Лично меня он пытается ошеломить. А я что? Я как все, продолжаю равнодушно догрызать гусиное крылышко. Коротким небрежным взглядом подтвердил, что услышал, и хватит с него.
— Стэн, ты меня понял⁈
И чего б я так напирал? Чего ему неймётся? Надо вскочить, вытянуться во фрунт, поесть его глазами и гаркнуть «Так точно, Ваше сиятельство!»? Снова делаю паузу, на этот раз короче.
— Что ж тут не понять, отец?
Снова сверлит меня тяжёлым взором. Я не просто так выкаблучиваюсь, а намекаю: в любой момент могу послать его в конскую задницу вместе с дурацкими приказами. Да и выполнять их можно по-разному. Сердце командира обливается толстым слоем мёда, когда он видит выпученные от избытка усердия и почтения глаза и слышит бравое «Будет исполнено!», «Разрешите приступать?». Совсем иное дело, когда подчинённый небрежно отмахивается: «Ладно-ладно, будь по-вашему. Щас, щас, уже бегу и спотыкаюсь». И ведь побежит паршивец, но так медленно, что кровоточит досадой многострадальное сердце начальника от столь нерадостной картины. Главное, не придерёшься и бежать за ним с целью придать пинком могучее ускорение не станешь. Не по чину большому начальнику гоняться за подчинёнными. Хотя бы и с такими благородными намерениями.
— Предвидится заварушка? — уточнить всё же надо. — Оружие брать с собой?
— Не предвидится, — граф бурчит, снимая с меня тяжесть своего взгляда, — но оружие брать.
— Палаш возьму, — киваю, — ну и дагу.
Приступаем к десерту при явном прояснении всеобщей атмосферы. Угроза конфликта миновала. Доходит забавная мыслишка, здорово развеселившая: они стали меня боятся. Данунахер! В глубине сознания хихикает предок, научивший меня многим плохим вещам. Нет, точно! Как-то незаметно прекратились любые агрессивные поползновения: насмешки, издевательства, идиотские претензии.
И что, останавливаться на этом? Э, нет! Шалите, ребята. Веселье только начинается. Моё кошмарное детство, которое вы мне так заботливо организовали, сейчас прольётся на вас могучим, стремительным и вонючим домкратом. Прямо по голове.
Не знаю, что такое домкрат (ему свойственно стремительно падать — предок заходится от хохота), но пусть будет. Главное, чтобы было больно и неприятно.
— А хотите, расскажу вам очень примечательную историю? — долгим взглядом смотрю на Сесилию: «только промолчи, с-сука, только попробуй».
Сестра сначала слегка дёргается, затем берёт себя в руки:
— Конечно, Стэн, нам очень интересно послушать, — меня одаряют светски вежливой улыбкой.
Молодец! Я удовлетворён. Одной своей интонацией и выражением лица как бы переводит общение в формат невинной светской беседы. Всеобщее внимание сгущается на мне.
— Я с детства восхищался нашим замком. Если бы в королевстве объявили конкурс на самый лучший замок, наше родовое гнездо сразу попало бы в число главных кандидатов на первое место.
Это нравится всем. Даже граф не сдерживает довольной улыбки.
— Гармоничное сочетание канона, военной мощи и целесообразности. Своего рода это символ древней фамилии ди Гревисов.
Сладкий бальзам продолжает литься на сердца моих близких. Пронимает даже Хендрика.
— Любовался им вживую, на картинах и гравюрах. Помню его весь, до мельчайших подробностей. Как-то раз летом рядом с речкой я выстроил макет замка Тревзен. Задумал выстроить два: наш и какой-нибудь другой. Чтобы потом прямо там, на воздухе, поиграть в «Битву королей».
Все слушают очень внимательно. Что меня особенно смешит — Хендрик. Он что, не помнит? Сейчас вспомнишь, братец!
— Но как только я закончил, откуда-то сзади набежал Хендрик и лихо прыгнул ногами прямо в середину. Больше всего меня ранил в сердце разрушенный донжон. Но брат не остановился, пока не превратил результат моих многочасовых усилий в кучу песка и глины.
Наблюдаю наглядную иллюстрацию к словам «гробовая тишина». У Хендрика кровь отливает от лица.
— Мы тогда с ним подрались. И Хендрику даже досталось от меня, что в детстве случалось крайне редко. Возможно, это был единственный раз.
Паузу с трудом разрывает голос графа, необычно глухой:
— К чему ты, Стэн? К чему ты вспомнил о детских шалостях?
Х-е-х! Как он деликатно опустил имя старшего сына! Браво, граф!
— Ну как к чему, отец⁈ — удивляюсь непритворно. — Неужели непонятно?
На мой молчаливый призыв Сесилия на этот раз
