Шел милый по бережку,
Шел милый по крутому —
Тереком-рекою:
Ой, переход милый искал —
Переход милый искал.
Шапочка пуховая,
Черкесочка новая
На нем — белевая
(Ой) перволучшаго сукна.
Нашел милый жердочку,
Нашел милый тонкую
Ее над водою
И вдоль по жердочке пошел.
Жердочка сломалася,
Шапочка свалилася
С его русых волос,
С его буйной головы.
Увидала девица,
Увидала красная
Его из окошка,
Из высокого терема.
Брала ведра девица,
Брала коромыслица,
Ко реке сбежала,
Парню помощь подала.
Ах ты, мой казаченька,
Ах ты, мой молоденький,
Я в тебя влюбилась,
Выйду замуж за тебя.
Выходила девица,
Выходила красная
За доброго молодца,
Вышла замуж за него.
Глава 18
Свадьба Аслана
С самого утра двор у Аслана, то бишь у Александра Сомова, гудел так, будто не свадьбу собирались играть, а сотню в бой поднимали.
Коней уже вычистили до блеска. На уздечках повязали красные и синие ленты, к дугам приладили бубенцы, а на одну из телег Сидор, Прошка и Егор Каратаев даже пристроили пучки полевых цветов, которые девчата успели где-то надрать еще с вечера. Смотрелось это, конечно, не по-барски, зато по-нашему, с душой.
Я с раннего утра был взволнован, хоть и хорохорился, мол, все мне по плечу, а все же какой-то мандраж присутствовал. Дед вечером верно говорил: дружко на свадьбе не для красоты нужен. Потому кошель с серебром я приготовил, еще раз в уме прокрутил, кто где едет, кого с кем сажать, кого к чарке до времени не подпускать, и только после этого позволил себе выдохнуть.
Аслан выглядел так, будто ему сейчас не за невестой ехать, а в одиночку с вилкой на медведя идти. С виду-то держался, даже лишний раз не суетился. Но я его уже знал и замечал волнение по мелочам: то пальцы на поводе сжимает, то без конца подбородок чешет.
— Ну что, братец, — сказал я, поправляя ему ворот черкески. — В камыши и к калмыкам?
Он покосился на меня и даже не улыбнулся.
— Смешно тебе.
— Мне очень смешно. Особенно от того, что сегодня, вроде как, женим тебя, а говорить и торговаться мне. А ты, почитай, как баран на ярмарке: только стой красиво да важно башкой ворочай.
Тут он все же хмыкнул.
— Не бросай меня, Гриша.
— Не дождешься, — ответил я. — Я тебя и в церкву проведу, и за стол утащу. Только вот на ночь, прости, подменить не смогу. Аленка мне вроде как теткой приходится, а по существу, как сестра.
— Иди ты, дурень, — хлопнул меня Аслан по плечу и, кажись, малость встряхнулся.
— И еще гляди: шутить будут. И коли в тех шутихах не ту невесту выберешь, тогда уж самому выкручиваться придется.
Семен с Данилой, стоявшие рядом в идеально чистой новой справе, при этих словах заржали в голос. Егор Каратаев, старавшийся далеко от брата, не отходил тоже хохотнул.
Ленька держался чуть в стороне — чистый, подтянутый, и на такую шумную сходку, похоже, до сих пор смотрел с удивлением. Гришата же, наоборот, сиял во все лицо и уже дважды был пойман Васяткой возле корзины с пирогами.
— Ты, Гришата, погодь, — протянул Васятка, подняв палец к небу. — Коли налопаешься пирожков с утра, потом все забавы пропустишь.
— Чего это? — слегка огрызнулся Гришата.
— А того. Либо в нужнике засядешь, либо до тебя его займут, и просидишь полдня в кустах, на трубе играючи! — закончил Васятка и тут же получил от друга подзатыльник.
Вся наша дружная компания заржала, как кони, и, кажись, напряжение слегка спало.
Ванюшка крутился возле коней и страшно важничал. Нога у него зажила уже почти до конца, хромота считай ушла, и теперь этот сорванец снова лез всюду, куда не просят.
— Ты, Ваня, — сказал я ему, — возле конских ног не вертись. Махнут копытом и снесут башку, тогда на свадьбу не попадешь.
— Не снесут, — важно заявил он. — Я с ними по-хорошему.
— Кузьку-то кормил с утра? — спросил его Даня.
— А то! Я ему у Алены сухарей выпросил да морковку прошлогоднюю.
И тут же присел Дане на уши, начав любимую свою тему.
— Началось, — махнул рукой Семка и попятился, оставляя братца на растерзание Ванюшке.
Я оглядел поезд еще раз и скомандовал:
— Ну, братцы, с Богом. Поехали за невестой.
Двинулись не спеша, но зато с шумом, улюлюканьем и песнями.
Впереди ехал я. За мной — Аслан, рядом с ним Каратаевы отец с сыном, дальше Проша и Сидор, который ухитрялся и повод держать, и в гармонь потихоньку наигрывать. Я, признаться, и не знал раньше, что он с таким инструментом ладит. Дальше шли соседи, несколько стариков вместе с дедом и бабой Полей на телеге, бабы, мальчишки. Кто-то уже тянул знакомую песню про милого у Терека, кто-то сбивался, кто-то подхватывал, от этого было только веселее.
Бубенцы звенели. Кони фыркали. Пыль, поднятая копытами, висела над дорогой золотистой дымкой и сегодня почему-то не раздражала.
Я то и дело оборачивался. То Прошке махну, чтобы не налегал на пиво, которое кто-то уже успел ему сунуть в большом глиняном кувшине. То Даниле покажу, чтобы держался ближе и не давал поезду растягиваться. То Ванюшку взглядом поймаю, когда он опять лезет куда не просят. За Каратаевыми вот следить не приходились держались чинно, хоть и ехали с улыбками. Приходилось блюсти порядок — похоже, мне на этом празднике погулять толком не удастся.
У ворот нашего дома, то бишь теперь невесты нас уже ждали. Я это понял сразу по тишине. Только что по улице стоял шум, песни, смешки, бубенцы, даже кто-то несколько раз пальнул в воздух, а тут, едва подъехали, будто все разом притаились. Ворота были закрыты. За плетнем кто-то хихикнул, потом раздалось многоголосье девичьих смешков.
Я покосился на Аслана. Тот сглотнул, и я от этого вида едва не расхохотался.
— Спокойно, жених, — сказал я негромко. — Это еще только передовой пост. Дальше оборона будет только крепчать.
— Наурские казаки любую крепость возьмут, — хлопнул племянника по плечу Иван Каратаев.
Я слез с коня, подошел к воротам и громко постучал.
— Хозяева! Пустите странников погреться!
Из-за ворот сразу донеслось:
— А с чем это вы к нам пожаловали? С пустыми руками, что ли?
Это был голос Пелагеи Ильиничны. И такой наигранный, что я сразу понял: сжалится она над нами только в исключительном случае.
— Как можно с пустыми руками, хозяюшка! — ответил я. — И вино есть, и гостинцы, и жених справный тоже имеется.
— Жениха нам нынче мало, — тут же вставила Татьяна Дмитриевна. — У нас товар дорогой. Тут серебром звенеть надобно, а не языком трещать без умолку.
За воротами засмеялись. Я оглянулся на своих, протянул руку назад, не оборачиваясь. Семен тут же вложил мне в ладонь кувшин с вином и узелок с пирогами. Молодец, на лету схватывает.
— Вот, — сказал я. — Для добрых людей ничего не жалко. Отворяйте ворота.
Калитка скрипнула ровно настолько, чтобы я смог просунуть руку. Сперва исчез кувшин, потом пироги. Только после этого ворота приоткрылись.
Во дворе нас встретили так, будто мы не за невестой пришли, а крепость штурмовать.
У крыльца стояли Настя, Даша и еще две соседские дивчины. У каждой в руке было что попало: у одной поварешка, у другой скалка, у третьей длинная палка, словно те и правда бой принимать собрались. Даже Машка тут же крутилась с лицом серьезным донельзя, в своем красивом очелье, что я подарил ей еще на Рождество, и держала большую деревянную ложку, словно страшное оружие.
— Стой! — заявила Настя, уставившись на Аслана. — Куда прешь?
— За невестой вестимо, — ответил я вместо него.
— А тебя кто спрашивал? — тут же поддела она. — Может, нам этот ваш жених и вовсе не по нраву.
— Поздно спохватились, красавицы, — сказал я. — Вчера нравился, а сегодня вдруг не по нраву.
— Вчера вы его нам не показывали, — отрезала Даша. — Может, он кривой али глухой. Или вовсе молчит, потому что ума не имеет.
