пытаясь углядеть, что там творится.
— Что стряслось-то, братцы? — спросил я, стараясь держаться так, будто мне просто любопытно.
— А черт их разберет! — отозвался один из них.
К нам быстрым шагом приближался какой-то унтер с двумя солдатами, на которого и показывал Туров. Причем шел именно к нашей палатке, что мне совсем не понравилось.
— Кажись, горцы взбесились, — сказал второй солдат. — Стреляют вон. Как палят, ироды…
А я все глядел на подходящего унтера и думал, а ну как он тоже по Остапову душу. Мало ли, кто беглого приметил и шепнул кому надо. Ждать было нельзя. Если Ворон все еще в палатке, то дело дрянь.
— Феофанович, постой тут, — бросил я и, не дожидаясь ответа, шмыгнул к пологу.
Внутри Остапа не было. Я тут же выдохнул: значит, успел уйти, чертяка. Когда выскочил наружу, ко мне подоспел Даня с блестящими глазами.
— Успел, — шепнул он. — Коня своего отвязал и вниз рванул. Я вслед поглядел. Он уже далеко уйти успел.
— Добре, — так же тихо ответил я.
Невысокий унтер с усами щеткой и сердитым взглядом подошел к нам вплотную.
— Вы чего тут встали? — рявкнул он.
— А что началось-то, ваше благородие? — спросил я как можно простодушнее. — Мы только выстрелы услыхали.
Он скривился и сплюнул в сторону.
— На той стороне долины лагерь этих горцев, послы которых к государю ездили. Видали, в чем приперлись? Железа на себя нацепили, будто богатыри из сказки. Смех один, а не воины.
Солдат рядом хмыкнул.
— Так вот, вернулись они в лагерь ни с чем, а там у них молодые, видать, с цепи сорвались, — продолжил унтер. — Всадники в седла вскочили, начали по равнине носиться и в воздух палить. Старики их вроде урезонивают, да пока не могут.
Он прищурился, глядя в сторону долины, откуда еще временами доносились выстрелы.
— Их счастье, что дурни пока только в небо палят. И что к нашим ближе двух верст подойти боятся. А то у нас уже все готово. Пушки заряжены, куда надо наведены. Коли окончательно голову потеряют, жахнем так, что мало не покажется.
Жахать из пушек не пришлось.
Джигиты еще немного побесновались, но, кажется, старейшинам все же удалось образумить горячие головы. Постепенно все начало стихать.
— Угомонились, — сплюнул Туров.
— Кажись, да, — ответил я. — Вон, похоже, восвояси собираются. Но думаю, что будут дальше к войне готовиться. Хотя и без того ясно было, что договориться с царем у них не выйдет.
Феофанович только пожал плечами и ничего не ответил.
Я долгим взглядом проводил отъезжающих черкесов. Члены делегации в кольчугах и шеломах теперь шли уже разрозненными группами и прежнего вида средневекового воинства не производили. А ведь пройдет года три-четыре, и многие из этих гордых джигитов будут уже сидеть на турецких парусниках, прощаясь с Кавказом.
Думаю, что, как и в истории моего мира путного из этой встречи ничего не получится и еще какое-то время война продолжится. Гордые горцы будут огрызаться, наша армия давить, и в конечном счете черкесов дожмут, заставив большинство из них переселиться в Османскую империю, где они впоследствии благополучно ассимилируются с турками.
Печально, но тут ничего не поделать. Как и история с азовскими казаками, тоже не веселая. Остаётся лишь надеяться, что наше с Остапом письмо дойдет до самодержца и хоть что-то поменяется, но, признаться честно, в то я не особо верю.
Солодов к нашей палатке больше не вернулся. Ушел и как сквозь землю провалился. Видать, дело поважнее нашлось или кто-то его отвлек. Ну и слава Богу. На этот раз пронесло.
По лагерю уже поползли разговоры. Государь, мол, на этом с горскими послами закончил и станет возвращаться к Майкопскому укреплению. А потом, в октябре, двинется в сторону Тифлиса, чтобы грузинские города посещать.
Но мне до этого дела не было. Свой пунктик под названием «увидеть царя» я уже выполнил и теперь, как говорится, мог спать спокойно.
— Хватит глазеть, — негромко сказал Туров, будто прочитав мои мысли. — Поехали, пока еще кто нас не приметил. Солодов тоже не лаптем щи хлебает.
Я только кивнул. Он был прав. История идет своим чередом, и никакого особого дела до одного попаданца Гриши Прохорова ей нет, а у меня и своих забот навалом.
Мы нашли Семена с Ленькой чуть поодаль от оцепления, у коновязи, где оставили коней с вещами. Оба обрадовались нашему появлению, потому что после выстрелов начали уже заметно нервничать. От коновязей-то почитай ничего было не видать.
— Ну? — выдохнул Семен. — Чего там было?
— Потом, — сказал я. — Собираемся и уходим отсюда.
Сема только кивнул в ответ, и мы споро начали грузить вещи. С фотографическим аппаратом опять пришлось повозиться, но вместе управились, закрепив на совесть.
Напоследок я еще раз окинул взглядом шатер государя и суету вокруг него. Думаю, лагерь этот уже скоро начнет сниматься. Делать нам здесь больше нечего. Особенно после появления Солодова стало как-то совсем неуютно. Не то чтобы я его боялся, но проблем он доставить мог. И думаю, сделал бы это обязательно, подвернись такая возможность. А мы сейчас не в Волынской, да и Афанасьева рядом нет.
Наш путь снова лег в горы.
Чем дальше мы отходили от лагеря, тем спокойнее становилось. Поначалу еще доносились команды урядников да унтеров, скрип колес да ржание лошадей. Потом все это осталось за спиной, будто и не было ничего. Только дорога, пыль под копытами и Кавказские пейзажи во всей их красе.
Плохо, конечно, что проводника у нас с собой не имелось, но уж как есть. Пока с нами был Абат или Заур, мы об этом и не думали. Просто шли, куда скажут. А теперь на каждой развилке приходилось прикидывать самим. Про этот путь нам еще Абат успел рассказать, вот мы по памяти и двигались вперед, к Даурам.
— Ежели к сумеркам не выйдем к ручью, ночевать станем, где придется, — бросил Туров, оглядывая склон. — В темноте тут плутать долго можно, только на кой это нам.
— Выйдем, — ответил я. — Должны выйти.
А сам опять подумал об Остапе. Если он и правда прорвется к Даурам, там у него появится шанс. Туда Солодов просто так не сунется, да и люди Рубанского не везде договориться смогут. Но, как говорит дед Игнат, на Бога
