надейся, а ишака привязывай. Только где он, тот ишак?
Солнце то показывалось, то снова скрывалось за хребтами. Дорога сперва шла по широкой пыльной лощине, а потом завернула между двух лесистых склонов.
Хан, которого на время посещения царского лагеря я отпустил порезвиться в стороне, вернулся к привычной работе. Нарезал круги, вел патрулирование дороги, время от времени прилетая за угощением, усаживался ко мне на луку седла.
Мы перевалили через каменистый бугор, и впереди показалась узкая долина. Солнце сюда почти не заглядывало. Внизу блестел ручей, и сразу чувствовалось, что там прохладнее. Я уже начал подумывать о привале, но воздушная разведка решила иначе.
От Хана, кружившего впереди, пришел тревожный сигнал. Вот чего-чего, а этого сейчас хотелось меньше всего. Но делать нечего. Я окликнул Турова, привалился к шее Искры и вошел в режим полета.
Сперва разглядел только кустарник и серые тени от больших валунов. Потом среди камней увидел двух людей. Похоже, они и стали причиной тревоги сапсана.
— Стой, — негромко бросил я и поднял кулак.
Наш небольшой отряд остановился. Я краем глаза отметил, как рука Дани легла на рукоять шашки. Семен и Ленька тоже подобрались в седлах, а Феофанович вопросительно приподнял бровь.
— Двое пеших идут сюда. На казаков похожи, но ободранные и, кажется, раненые. Дальше засады не приметил, но Хан будет начеку, — показал я на небо.
— Если уверен, что засады нет, то поехали навстречу. Может, и впрямь беда у людей приключилась, — сказал Туров.
— Уверен, — ответил я и тронул Искру вперед.
Скоро мы и сами увидели эти две фигуры. Они и правда шли прямо на нас, не таясь. И видно было, что давалось им это тяжело. Каждый шаг они делали через силу.
Когда сблизились шагов на двадцать, стало видно, что черкески у них были заляпаны темными пятнами, похожими на кровь, и висели лоскутами, причем подраны они были вовсе не о колючки да камни.
И еще бросилось в глаза, что ни у того, ни у другого не было при себе оружия. Ни шашки в ножнах, ни кинжала за поясом, ни какого-нибудь огнестрела. Кто-то обобрал их дочиста.
— Казаки, — тихо сказал Туров.
Тот, что шагал справа, был постарше, крепкий и жилистый. Только сейчас его шатало туда-сюда. На левой стороне головы запеклась кровь, и я заметил, что уха у него почитай и не было.
Второй выглядел хуже. Совсем молодой, но уже не парнишка. Правую руку он баюкал на груди, а в районе запястья у него был намотан целый ком тряпок, набухших от крови. Похоже, там не простой порез, а может и вовсе ладони нет.
Лицо у молодого было совсем серое, губы будто мелом вымазали. До нас он дотянул на одном упрямстве и, наверное, еще на страхе умереть в чистом поле, без отпевания и исповеди, так и не добравшись до своих.
Я первым спрыгнул на землю.
— Семен, воду.
— Ленька, гляди по сторонам, подымись повыше, вооон на тот валун залезь.
— Сема, доставай медицину.
Оба казака остановились шагах в десяти от нас. Тот, что без уха, еще держался. А вот второй, с замотанной рукой, уже откровенно поплыл. Глаза закрывались, ноги путались.
— Свои, — сказал старший хрипло. — Свои мы, свои, братцы!
— Да уж вижу, родимый, что не турки, — ответил я и шагнул ближе. — Кто вы будете?
Я протянул ему флягу. Он жадно выпил почти половину. И пока я помогал напиться второму, старший начал говорить.
— Кубанцы мы... Меня Гаврилой кличут, — сказал старший, потом кивнул на товарища. — А это Володька. Ему бы лекаря, измаялся совсем уж...
Семен Феофанович подошел, бросил на землю кошму и принялся устраивать на ней молодого, который вот-вот и сам свалился бы с ног.
— Сейчас что-то придумаем, — сказал я. — Даня, разводи огонь и ставь воду. Раны надо промывать.
— Тихо, браток, — приговаривал Туров, укладывая молодого. — Сейчас врачевать вас станем, потерпи, родной.
Володьке в нескольких шагах от дороги Семен постелил бурку возле большого плоского камня, и мы перенесли его туда на кошме, как на носилках. Гаврила снова попросил воды и взял у меня флягу.
С собой у меня был спирт, немного, но хватить должно. Еще заранее приготовленные куски белой материи, так что мы сразу взялись за перевязку Володьки. Руки бедняга скорее всего лишился.
— Гаврила, рассказывай, что стряслось-то? — спросил Туров, помогая мне. — Кто вас так?
— Дык нас пятеро было, — сказал он хрипло. — Теперь вот только мы с Володькой и остались.
— Где остальные? — спросил я.
— Там лежат… — мотнул он головой куда-то назад.
И сразу добавил, будто боялся, что мы плохо о них подумаем:
— Не подумайте, что струсили или своих бросили. Совсем не так. Просто горцы нас оставили да уехали, решили не добивать. Не гнаться же нам за ними вдвоем. Куда разумнее было до своих добраться и о нападении сообщить. Да и Володьку вы сами видите… Ему к лекарю поскорее надо. Кровью исходит хлопец. Ей-богу, помереть может, ежели быстро не довезти.
Я еще раз внимательно посмотрел на Гаврилу, продолжая обрабатывать рану.
Только теперь разглядел его как следует. Ему было точно больше тридцати, а то и сорок. У висков седина пробилась, у глаз — глубокие морщины от ветра и солнца.
— Так что произошло-то? — спросил я. — Подробнее расскажете?
Глава 19. Жестокая предводительница
Гаврила начал рассказывать. Их, оказывается, поставили приглядывать за аулом Дауров. Не в гости послали, а нести неподалеку обычный дозор.
— Гостить у них нам урядник запретил. Дескать, служба. Сами знаете, кто нынче на Кавказ с визитом пожаловал, потому у нас весь сотенный состав в дозорах да разъездах, никто не отдыхает. Вот и мы присматривали.
— И что усмотрели?
— Видели, как отряд верховых горцев прискакал в аул. Все какие-то злые, резкие, кричат что-то. А мы ж не в секрете сидели, а так просто, неподалеку, не скрываясь. Да и как от местных скрываться-то, все равно заметят, потому и без толку. Ну и кто-то из них указал в нашу сторону. Покричали и всей гурьбой к нам двинулись. Тут-то мы и поняли, что дело принимает дурной оборот, схватились за оружие. Но горцы не стреляли, а шли к нам вроде
