такими новостями, лезть в аул сейчас было бы дуростью. Со мной еще трое пацанов, и за каждого я в ответе.
Теперь приходилось возвращаться. Но выйти к нашим сегодня мы все равно не успевали, а значит, предстояла еще одна ночевка в горах.
Пока слушал Гаврилу, перед глазами все время вставала Лисичка. Черкешенка, конечно, дала жару. И непонятно было, что за бес в нее вселился и с чего она так осерчала.
Шли довольно медленно. Семен держал повод Володькиной кобылы, стараясь выбирать дорогу поровнее. Гаврила ехал чуть левее, за ним Даня. Ну и мы с Туровым и Грековым. Главное, что никто не отставал.
Хан нарезал круги над нами, и пока, казалось, никакой беды ни впереди, ни позади не было. Но спокойнее от этого не становилось.
Собирались ехать, пока совсем не стемнеет, чтобы подальше отойти от владений дауров, и только потом становиться на ночлег. Но пришлось сделать это раньше.
Володька вдруг как-то весь обмяк, клюнул лицом в шею лошади и начал заваливаться набок. Хорошо, что Сема, ехавший рядом успел подхватить его, и не дал сверзиться тому на камни.
— Стой! — рявкнул я. — Стой, казаки!
Остановились, стащили его с седла и уложили на кошму. Лицо у парня было серое, губы пересохли, глаза закатились. Дело принимало скверный оборот.
— Воды сюда! — бросил я.
Семён Феофанович подал мне смоченную тряпицу, и я обтер Володьке лицо. Не лекарь я, конечно, но вечно вот в такое вляпываюсь, будто мне больше всех надо.
Размотал сделанную в прошлый раз повязку. Жгут из ремня чуть повыше запястья с работой пока справлялся, кровь он остановил, и она почти не сочилась. Однако кожа и мясо вокруг раны почернели и пахнуло нехорошо, гнилостный запашок. Не надо быть семи пядей во лбу, дабы понять, что начиналась гангрена.
И ведь сам жгут здесь тоже отчасти во вред сработал. Я затянул его туго и, видать, слишком надолго. Но выбора не было. Иначе Володька истек бы кровью. А теперь выходило, что плоть без притока крови начала отмирать.
Шансов полечить его у меня сейчас не было никаких. Нужно только одно! Выиграть время и дотащить парня живым как можно скорее, а там уже везти к хирургу в военно-полевой лазарет. Всё остальное было не в моих силах, а в руках Господа.
Я осторожно ослабил ремень, буквально чуть-чуть, держа руку наготове: а ну как снова кровь хлынет. Кажется, хоть какое-то кровообращение восстановилось. Я подтянул уже не так туго, как прежде.
Потом достал спирт и промыл рану. Володька дернулся всем телом и застонал, понемногу приходя в себя.
— Терпи, братец, — пробормотал я. — Тут либо так, либо никак. Другого пути у нас нет.
Срезать почерневшее мясо я все-таки не рискнул. Открою кровотечение, и сам же парня на тот свет отправлю. Потому только наложил на рану чистые тряпицы, хорошо пропитанные спиртом, и заново перемотал культю.
Затем и к Гавриле перебрался. Снял с его головы повязку, промыл рану вокруг уха спиртом и замотал все чистой тканью. Тот шипел сквозь зубы, но терпел.
После того как оказали возможную помощь раненым дальше ехать смысла уже не было. Надо дать Володьке хоть немного отдохнуть от тряски. А поутру двинем, как только начнет светать.
Под ночлег место подвернулось годное в узкой ложбине под каменным выступом. С одной стороны скала, а с другой был густой буковый молодняк.
— Здесь и встанем, — сказал я.
Ленька тем временем занял место наблюдателя на большом камне. Сема обихаживал лошадей, и я к нему присоединился. Данила достал продукты и прикидывал, что можно съесть всухомятку. На ночь решили костер не разводить, чтоб нас не заметили горцы, раз такое безобразие началось.
Семён Феофанович еще раз проверил Володькину повязку, дал ему воды, а когда я вернулся, ко мне обратился Гаврила.
— А чего вы вообще к даурам-то поехали? — спросил он, щурясь на меня в потемках.
Я не сразу ответил. Сперва глянул на Семёна Феофановича, а тот будто и не слышал вопроса, поднес Володьке кружку и придержал ему голову. Мол, сам выкручивайся.
— Да один знакомый казак туда в одиночку подался, — сказал я наконец. — Дурной и больно упрямый. Не знал, видно, что у аула такая каша заварилась. Вот мы и хотели успеть его перехватить, пока не вляпался по самые уши. На рыжей кобыле не видали, случаем?
Гаврила наморщил лоб.
— Как же не видали. Рыжая, точно помню, не молодая уже, но шустрая. Прибыл он в аул еще до того, как тот отряд верховых прискакал. Мы его окликнули, думали, что подъедет, спросим, кто таков и чего ему тут надобно. А он, как услышал, только голову в плечи вжал, да и деру дал.
— Прям так? — деланно удивился я.
— А то, как же. Даже не обернулся толком, шельмец. Мы сперва подумали, что может издали принял нас за горцев. Потом уже другое в голову полезло. Бежит что ли, может дезертир какой... Не по-нашему это, от своих шарахаться, словно от чумы.
— Один был? — уточнил я на всякий случай.
— Один, — кивнул Гаврила. — Шашку видал, винтовка кажись за спиной висела. На пьяного али раненого не походил, в седле крепко держался, но гнал будь здоров. Мы уж хотели следом рвануть, чтоб разузнать. Да не поспели, почитай сразу эти черти прискакали и на нас навалились.
Я помолчал, выходило, что Остап и вправду дошел до аула.
— То есть поблизости его не было, когда горцы над вами куражились? — уточнил я.
— Не, — покачал головой Гаврила. — Не видал, все рожи вокруг черкесские мелькали. Наших не было, это я тебе точно говорю. А что за казак такой мутный? Не дезертир ли, случаем?
— Да вот теперь уже и сам не знаю… — без особой уверенности ответил я.
Хан в темноте вести воздушное наблюдение не мог, а потому сидел на седле подле меня. Мы почти шепотом переговаривались с Феофановичем. Умаялись за этот день, надо сказать, неслабо. Да еще и остановка под конец вышла незапланированная. Вот и поглядывали на нашего раненого знакомца. Даст Бог, выдюжит.
Володька ворочался долго, постанывал и тут очнулся. Сначала веки дрогнули, потом он задышал чаще и тихо зашипел.
— Живой, — шепнул Семён Феофанович. — Давай-ка, братец, еще глоток.
У меня в хранилище нашлась бутылка красного вина из старых трофеев. Ее
