и пустили в дело. Развели водой, я придержал Володьке голову, а Туров поднес кружку к губам. Тот сперва не понял, чего от него хотят, но потом жадно втянул в себя пару глотков и закашлялся.
— Тихо, не захлебнись, — сказал я. — Все твое.
— Горьковато… — прохрипел он.
— А ты думал, меду тебе найдем? — буркнул я. — Пей давай. Силы тебе сейчас нужнее, а вино, надеюсь, поможет до врача дотянуть.
Он послушался, еще несколько глотков сделал и прикрыл глаза. Щеки у него чуть порозовели, но вид был так себе.
Гаврила тоже приложился к кружке. Пил медленно, не морщась, и все время поглядывал на товарища. Переживал за него, видно, крепко.
Костер мы так и не развели. Ночью любой отсвет далеко видать на много верст, а нам сейчас лишнее внимание ни к чему. Потому перекусили всухомятку: сухари, кусок вяленого мяса, немного сыра.
Лошадей стреноживать не стали, а просто привязали неподалеку. Володьку укрыли лучше всех, всем чем можно. Под ним расстелили две кошмы, сверху бурка, потом еще одна, чтобы наверняка.
Сам я лег рядом, но сон, несмотря на усталость, отчего-то не шел.
Темень стояла такая, что даже лиц друг друга не разглядеть. Только звезды в узком просвете неба давали чуть света.
Семён Феофанович прикорнул, привалившись спиной к камню. Вроде бы уже дремал.
Ленька устроился чуть выше. Даня сперва ворочался, потом вроде затих рядом с Семой, братья сделали себе лежанки подле лошадей.
А мне все никак не спалось. Я глядел в черноту, рядом тяжело дышал Володька. Если честно, шансы у него дожить до утра были пятьдесят на пятьдесят. Может, дотянет, а может и нет. И тут я ничего сделать не мог, хоть весь наизнанку вывернись.
Думать об этом было ей Богу тяжко, но проблема с раной Володьки была лишь одной из многих. Мысли снова и снова возвращались к Остапу. Самое поганое в этой истории было то, что это ведь я отправил его к даурам. Не кто-то другой подсказал и не он сам сдуру рванул. Это я сказал: езжай, а мы догоним, разберемся. Вот и разобрались, чтоб тебя…
Теперь выходило непонятно, как нам на него выходить, если он в ауле засел? Как вообще нам соваться к даурам после того, что у них с казаками вышло?
А самое мерзкое было в том, что плюнуть на все и уйти я уже не мог. Потому что Остап вроде как уже наш. Можно сказать, член отряда, пусть пока и только на словах, но какая теперь разница.
А своих мы не бросаем.
Хотя, если по уму, проще всего было забыть про эти вороньи шашки, развернуть коней и уйти отсюда в Волынскую. Но я и сам понимал, что так поступить уже не смогу.
И теперь, как ни крути, нашему небольшому отряду еще какое-то время придется болтаться в этих краях, надеясь все-таки с ним пересечься.
Омрачали все это и новости Гаврилы о Лисичкиных вывертах. Если они и правда будут вместе с Остапом, и нам суждено будет встретиться в бою, то вполне может статься, что окажемся мы по разные стороны.
Я прикрыл глаза, пытаясь уснуть. Не знаю, сколько так пролежал. Но встрепенуться меня заставила одна из наших лошадей: она тревожно храпнула. Хан тоже послал образами сигнал тревоги.
Еще миг и лошади уже не просто нервничали, они рвались с поводов, били копытами.
Я поднялся, повернул голову к кустам. Оттуда донесся шорох, и моя рука сама потянулась к револьверу, но, если пальнуть, звук в ночной тишине разнесется на много верст вокруг.
Потому я сжал рукоять шашки и осторожно вытянул клинок из ножен.
Глава 20. Особое задание
Раздался протяжный вой, от которого, несмотря на всю мою выучку и опыт, один черт по спине побежали мурашки.
Но сразу стало ясно, что это не горцы. У тех голоса обычно совсем другие. Костра мы не разводили, чтобы внимание людей к себе не привлекать, а вот волкам отсутствие огня оказалось только в радость. Для них мы теперь стали лакомым куском. Хоть стой, хоть падай.
Туров спал чутко и уже поднимался рядом со мной.
— Волки, Семен Феофанович. Надо наших будить. Встречать тварей придется, похоже. И стрелять нежелательно, только в самом крайнем случае.
Даня поднялся быстро и уже тормошил Семку. Ленька тоже был на ногах.
— Братцы, лошадей к скале. С той стороны на нас не нападут. А мы пока оборону держим. Шашками отбиваться станем.
— Сема, Леня, раненых тоже к лошадям. Только так, чтобы не подавили, Володьку особенно.
Даже спросонья действовали слаженно, никто не тупил. Семка сгонял наших многочисленных лошадей и ставил их поплотнее к скале. Ленька начал перетаскивать туда же Володьку прямо на кошме. Гаврила, насколько хватало сил, ему помогал.
Когда с ранеными управились, Греков и Дежнев встали к нам в оборону. Мы оградили лошадей и раненых полукольцом.
— И мне дай шашку, Гриша, не калека же я какой-то, — тронул меня сзади за плечо Гаврила.
— Не калека, держи бебут, — сунул я ему клинок. — Иди к Володьке, да гляди, чтобы его копытами не потоптали. Он такого точно не переживет.
Гаврила недовольно засопел, но кинжал взял и ушел к товарищу.
Я стоял впереди с двумя своими шашками. Слева был Леня, за ним Данила. Справа от меня Семен, и Туров.
За нашими спинами поставили на камень зажженную керосиновую лампу. Костер мы точно не успевали развести, а так хоть какой-то свет. Иначе в кромешной темени ни черта не разглядеть.
Вой повторился уже совсем рядом.
Лошади за нашими спинами нервничали, били копытами. Я слышал голос Гаврилы, он пытался их угомонить, только вот выходило шибко нелегко. Хан улететь подальше тоже не мог, несколько раз взмахнул крыльями и уселся на камне, саженях в двух от земли.
В темноте передо мной мелькнули две зеленоватые искорки. Потом еще, и еще.
— Добралися, твари, — тихо сказал Туров.
Волки заходили на нас полукругом. Самих пока почти не было видно. Только глаза удавалось разглядеть да услышать злое рычание.
Ну и запах был специфический, тяжелый. Он хорошо въелся мне в память еще с той зимней ночи, когда пришлось отбиваться в лесу, защищая Машеньку.
— Не дергаться, держать строй, — тихо сказал я. — Ждем, пока сами полезут.
Долго ожидать не пришлось. На несколько мгновений волки внезапно стихли.
