как на разговор. Ну что ж, тогда мы стрелять не будем, чай не дураки. А потом и вовсе какое-то чудо дивное произошло, даже рассказывать стыдно…
— Ну так что произошло-то? Рассказывайте, не томите!
— Обступили они нас, значится, со всех сторон. Много их, дюжины две, если не больше. Молодежь в основном, но все при оружии. Начали шутить, но не хорошо так, обидно, оскорбляя. Сказали, что мы должны проваливать с их земли. И что мы не воины, так как любого из нас даже черкесская девка в капусту изрубить может.
В этот момент в душе моей уже пробудилось подозрение. Казалось, я уже заранее знал, что услышу дальше.
— И вытолкали вперед себя безусого юношу-черкеса, — продолжал рассказывать Гаврила, — который вдруг папаху снял — а из-под нее по плечам волосы рассыпались бабские!
«Да, это я и предполагал», — мысленно кивнул я сам себе, но не перебивал.
— И говорят они нам, значится, чтоб мы с ней шашками помахали. Но не в шутку, забавы ради, а чтоб на смерть! Тут мы решили, что черкесы совсем с ума посходили. С чего дурость такая в голову пришла-то? Конечно, никто из наших не хотел с бабой драться. Во-первых, стыдно. Во-вторых, убьешь их бабу, а потом что? Живым, ясное дело, не выпустят.
Гаврила замолчал ненадолго. Задумчиво потянулся к отрубленному уху, вспомнил – быстро отдернул руку. Вздохнул, и продолжил:
— Кое-как уговорили нашего младшего, Гришку, он из приготовительного разряда еще, немногим старше тебя…
Неприятно мне было это сравнение, еще и звали парня Гришей. Я уже почти наверняка знал, что там за «баба» собралась фехтовать с кубанскими казаками. Думаю, случалось мне и самому стоять с беззащитной шеей перед острым клинком ее быстрой шашки.
— И что дальше? — поторопил я снова примолкшего рассказчика.
-— А дальше… Моргнуть не успел — а не было уже нашего Гришки в живых. Сам он и замахнуться толком не успел даже, такая быстрая оказалась это чертова черкешенка. Вот тут-то нам и дошло окончательно, что горцы не шутить с нами собрались, а кончать будут. Но не по-людски, а на кураже, с издевательствами.
— Что еще про девку ту вспомнить можете?
— А что тут вспоминать… Девка ихняя по-русски неплохо говорит, как оказалась. И предложила нам с улыбкой такой, то ли доброй, то ли хитрой, как у лисы из сказок, чтоб нападали одновременно по двое, а то ей неинтересно, видишь ли…
— И что, начали по двое нападать?
— А что нам оставалось? Черкесы со всех сторон обступили, потешались. Но обещали, что если победим, то отпустят живыми. Только вот и вдвоем наши парни не смогли одолеть эту ведьму… Посекла обоих…
— А вы как же живые остались? Неужели одолели черкешенку?
— Да куда там… — с досадой махнул рукой Гаврила, — Просто она, когда Кольку с Тарасом порубила, то сама уже не захотела нас убивать. Не думаю, что пожалела, скорее просто скучно ей было. Потому поигралась с нами, как сытая кошка с мышками, одежу порезала, — казак указал на болтающиеся лоскуты черкески, — потом мне ухо «на память» отхватила, а Володьке, вон, видишь, руку, что шашку держала.
— Как же вас выпустили черкесы, если вы не смогли победить?
— Сказали, что отпускают лишь потому, что мы должны поведать эту историю всем русским. То бишь, как одна баба пятерых казаков посекла. И если наши не послушают и не уйдут с их земли, то, дескать, чертова эта баба придет и за остальными. Что местные боги на их стороне, а всех нас ждет такая участь.
Дослушав рассказ казака, я сочувственно покачал головой, потом повернулся к Турову:
— Ну что Семен Феофанович. Выходит, в аул к даурам мы нынче не идем. Повезем этих раненых казаков к нашим. Сами-то они живыми не выйдут, не бросим же тут.
— Сема, выбери из заводных карачаевок двух, что раненых повезут, и сюда подводи.
Володька был плох. Крови за это время он потерял уж больно много. Но нас, кажется, слышал и даже пытался приподняться на локтях.
— Да лежи ты, Володя, отдыхай, — положил ему на плечо руку Феофанович. — В седле еще натрясешься, не раз эту лежанку вспомнишь. И ты, Гаврила, отдыхай. Башку тебе Гриша перемотал, но и ты кровушки немало потерял. Сейчас вас покормим чем-нибудь жиденьким и двинемся.
Даня с Семой занялись харчами. Надо было сварганить жидкую похлебку, чтобы хоть немного подкормить раненых. Силы в дороге им еще понадобятся, а на одном святом духе далеко не уедешь.
— Братцы... Спаси вас Христос. Не бросили... — начал благодарить Гаврила, переводя взгляд с Турова на меня и обратно.
— Рано благодаришь, — отмахнулся я. — Сперва довезем живыми, доктор подлатает, подлечитесь, чтобы все как надо было, вот тогда и поблагодаришь, а пока пустое…
— Культя туго перевязана, гляди, кровь не течет, — сказал Феофанович, поглядывая на лежащего Володьку. — До ночи дотянет, можно не трогать. А дальше, как Бог даст. Но ехать все равно надо аккуратнее, чтоб не разбередить. Рана уж больно худая.
— Дотяну, — прохрипел сам Володька, — Я, чай, не барышня какая.
Покормили раненых казаков да и сами поснедали. Для этого все равно давно собирались сделать остановку. А теперь и вовсе пора было собираться в путь. Выходило теперь, что в обратный.
Семен подвел двух карачаевок. На одну общими усилиями усадили Гаврилу. Он сначала хорохорился, мол, и сам справится, но, попробовав, от помощи отказываться не стал.
— Всё... всё... сижу... — проворчал хрипло он. — Володьке вон подмогните...
А вот с товарищем его пришлось помаяться. После еды Володька чуть набрался сил, но на всякий случай решили привязать его к седлу. В случае чего завалится набок, но хоть наземь не сверзится. Когда же он оказался в седле, даже показалось, что сил у него прибавилось.
Наконец мы выдвинулись, солнце уже цеплялось за хребет к тому времени. Вот так в одночасье все планы и перевернулись. Мы ведь собирались к даурам, хотели заночевать в ауле, узнать, что там с Остапом, а потом уже решать дальше. А вышло вона как.
С ранеными на руках, да еще с
