с тех пор не меняли.
— Прекрасно. Мы проходим технический переход, но не сворачиваем в корпус Кинга, а спускаемся на минус первый этаж, к грузовому шлюзу. Я звоню Чилтону, он подгоняет машину. Как только мы покинем территорию госпиталя, связь «Короны» с Реджинальдом и артефактным фоном здания оборвётся. Симбионт ослабнет, и я смогу его заглушить или извлечь.
Я замолчал и посмотрел на Артура. Он стоял у стены, и на его лице отражалась борьба такого масштаба, что я почти физически видел, как одна половина его сознания, воспитанная Кембриджем, Королевским колледжем хирургов и британской медицинской этикой, орала «Ты не можешь этого сделать!», а другая половина, та, которая привела его ночью к нашей двери в «Кларидже», тихо отвечала: «Ты не можешь этого не сделать».
Артур перевёл взгляд на кровать. На лицо лорда Кромвеля.
Я видел, как что-то сломалось в глазах Артура. Или, может быть, не сломалось, а встало на место. Щелчок. Готово.
— Мне конец, — сказал он тихо и почти спокойно. — Лицензия, карьера, всё, над чем я работал двенадцать лет. Если нас поймают, меня не просто уволят. Меня закопают.
Он помолчал. Потом выпрямился и провёл ладонями по лицу, стирая остатки нерешительности.
— Направление на КТ-ангиографию я оформлю за три минуты, — сказал он деловым тоном, и голос его больше не дрожал. — Каталка стоит в коридоре за постом. Транспортную бригаду вызывать не будем, повезём сами. В техническом переходе между корпусами сейчас никого. У грузового шлюза электронный замок, код меняют раз в месяц, текущий — четыре-семь-два-один.
Я посмотрел на него с уважением. Доктор Артур Пендлтон только что перешёл Рубикон — спокойно, осознанно и с кодом от грузового шлюза наготове.
Ордынская кивнула. Она уже подошла к стойке с капельницами и проверяла крепление катетера, готовя пациента к транспортировке. Её руки двигались уверенно и быстро.
— Двуногий, — подал голос Фырк, — ты же понимаешь, что мы сейчас собираемся украсть английского лорда из английского госпиталя? В чужой стране? Без разрешения? С фальшивым направлением на КТ? Это даже по меркам нашей с тобой биографии — перебор.
— Я в курсе, — ответил я мысленно.
— И тебя это не останавливает?
— А тебя когда-нибудь что-нибудь останавливало?
Фырк помолчал. Потом его мохнатая мордочка расплылась в ухмылке, которую я чувствовал больше, чем видел.
— Справедливо. Ладно, двуногий. Погнали.
* * *
Муром. Диагностический центр. Утро
Ординаторская пахла кофе, свежей выпечкой и тихим раздражением.
За окном стояло морозное утро, и солнце било сквозь жалюзи косыми золотистыми полосами, расчерчивая стены и мебель на свет и тень.
Кофемашина в углу урчала и похрюкивала, выдавливая очередную порцию эспрессо.
Глеб Тарасов стоял у окна, прислонившись плечом к раме, и злобно жевал карандаш.
Жевал он его давно и с чувством: деревянная оболочка уже размочалилась, обнажив грифель, и мелкие щепки прилипли к нижней губе, но Тарасов этого не замечал.
Он смотрел во двор, где рабочие разбирали конструкцию рекламного баннера — того самого, который установил фон Штальберг. И лицо его выражало такую концентрированную ненависть к этому куску винила, что, будь у Тарасова Искра помощнее, баннер бы вспыхнул самопроизвольно.
— Привокзальный балаган, — процедил он сквозь зубы, не оборачиваясь. — Вот что он устроил. Привокзальный, мать его, балаган.
— Глеб… — начала Зиновьева.
— Нет, ты послушай! — Тарасов развернулся, вытащил карандаш изо рта и ткнул им в сторону окна. — Я вчера, Саша, лично, своими руками отгонял алкаша от стойки регистрации. Алкаша! Мужик пришёл на томограф, потому что — цитирую — «барон бесплатно зовёт, а у меня голова болит с Нового года». С Нового года, Саша! У него перегаром несло так, что медсёстры в коридоре глаза протирали! И пока я объяснял ему, что магнитно-резонансная томография — это не аспирин от похмелья, в очереди за ним стояли ещё восемь человек, из которых трое пришли «просто провериться, раз уж бесплатно», двое перепутали нас с поликлиникой, а одна бабушка принесла кота в переноске и спрашивала, делаем ли мы УЗИ животным.
— Кота? — переспросила Зиновьева, и уголки её губ дрогнули.
— Кота, — мрачно подтвердил Тарасов. — Рыжего. Жирного. Бабушка сказала, что он «плохо кушает и грустный». Я её к ветеринару отправил, а она обиделась и пожаловалась на меня барону. Барону! Который потом прислал мне по внутренней почте сообщение, что я «недостаточно клиентоориентирован». Клиентоориентирован, Саша! Это медицинский центр, а не зоомагазин! Цирк с конями, а не медицина! Он же сам говорил, что хочет, чтобы к нему только богатые клиенты шли. А вышло так, что пришли вообще все. Как у него это получается? Как?
Он с размаху воткнул обгрызенный карандаш в подставку на столе и скрестил руки на груди с выражением оскорблённого в самых лучших профессиональных чувствах.
Александра Зиновьева сидела за столом, обхватив обеими ладонями большую кружку с надписью «Расслабься и диагностируй». Волосы, обычно собранные в строгий хвост, были растрёпаны, потому что она приехала на работу в шесть утра и с тех пор не отходила от компьютера, разбирая вчерашний хаос.
Очки чуть съехали на кончик носа, и она привычным, машинальным жестом поправила их указательным пальцем, прежде чем заговорить.
— Глеб, я тебя понимаю. Но давай оперировать фактами, а не эмоциями, — она отпила глоток кофе и раскрыла на столе папку с распечатками. — Вчера через регистратуру прошло сто четырнадцать обращений. Из них сорок одно — реальные пациенты с направлениями. Тридцать два — самозаписавшиеся через сайт, из них примерно половина по профилю. Остальное — ложные обращения: любопытствующие, ипохондрики, бабушки с котами. Тридцать процентов мусорного трафика, маршрутизация нарушена катастрофически, сортировка на входе отсутствовала как класс, потому что барон не удосужился согласовать поток с медицинским персоналом. Если бы Илья Григорьевич был здесь, он бы Штальбергу этот баннер на голову надел.
— Я бы помог подержать, — буркнул Тарасов.
— Однако, — подняла вверх палец Зиновьева. — Это стало отличным стресс-тестом для нашего Центра. И мы с ним справились. Так что если цель барона была проверить нас в масштабах эпидемии, то мы прошли проверку.
Захар Петрович Коровин невозмутимо стоял у подоконника и заваривал чай в свой неизменный термос. Сыпал из жестяной банки с травяным сбором, который он привозил из деревни каждый понедельник. Запах мяты, чабреца и чего-то ещё, сладковатого и неопознаваемого, плыл по ординаторской, смешиваясь с ароматом кофе.
— Ой, молодёжь, расшумелись, — сказал Коровин, не поворачивая головы. Он аккуратно залил сбор кипятком из электрочайника, накрыл крышкой и выждал ровно три секунды, прежде чем продолжить. — Мы в девяностых холеру в коридорах на стульях лечили, когда света не было. Капельницы вешали на швабры, потому
