перехватил его за плечо.
— Барон, отойдите. Дайте нам работать.
Зиновьева не стала ждать повторного приглашения. Она уже была у кровати, склонившись над пациенткой, и её руки двигались по телу, считывая информацию.
— Пульс сто сорок, нитевидный, — она прижала пальцы к сонной артерии. — Дыхание поверхностное, тридцать два в минуту. Зрачки… — она оттянула веко и посветила фонариком. — Зрачки средние, реакция на свет вялая, симметричная. Сознание отсутствует.
Потом она коснулась кожи на предплечье пациентки и замерла.
— Глеб, — позвала она тихо. — Потрогай.
Тарасов протянул руку и положил ладонь на запястье девушки. Его лицо изменилось мгновенно — брови сдвинулись, между ними залегла глубокая складка.
— Ледяная, — сказал он. — Кожа ледяная. Как у… — он не договорил, но все поняли, что он имел в виду.
Зиновьева уже вставила ушной термометр. Посмотрела на дисплей. Посмотрела ещё раз. Вытащила, протёрла, вставила снова.
— Температура тела — сорок один и две десятых, — произнесла она, и в её голосе впервые за это утро прозвучало что-то, похожее на растерянность. — Периферическая вазоконстрикция такого масштаба… Я такого не видела.
— Саша, — Тарасов стоял у изголовья и смотрел на шею пациентки. — Посмотри сюда.
Зиновьева подошла и наклонилась.
По коже на шее девушки, от подбородка к ключицам, расползалась сетка. Тёмная, почти чёрная, состоящая из тонких линий, которые ветвились и множились на глазах, как трещины на замёрзшем стекле.
Линии шли вдоль поверхностных вен, повторяя их рисунок, но не совпадая с ним полностью — как будто под кожей прорастала чужеродная сосудистая система, паутинная, хищная. Сетка расползалась: когда Семён вбежал в палату, она занимала только шею, а теперь уже выползла на плечи и спускалась по рукам.
— Это не петехии, — Зиновьева присела и рассмотрела сетку вблизи, почти уткнувшись носом в кожу пациентки. — Не геморрагическая сыпь. Это что-то… под кожей. В мелких сосудах. Или вдоль них.
— Захар Петрович, — Тарасов обернулся к Коровину. — Кровь. Срочно.
Коровин уже доставал из дежурной укладки вакуумные пробирки и жгут. Его узловатые, покрытые пигментными пятнами руки двигались с точностью и скоростью, выработанной за сорок с лишним лет практики. Жгут, пальпация вены, игла, кровь.
Тёмная, густая кровь потекла в пробирку.
Коровин вытащил иглу, прижал ватку, аккуратно перевернул пробирку два раза для перемешивания с антикоагулянтом — и замер.
— Ребятки, — сказал он тихо. — Посмотрите-ка на это.
Они посмотрели.
В пробирке кровь расслаивалась. Прямо на их глазах, за считанные секунды, без центрифуги, без какого-либо внешнего воздействия. Верхний слой — прозрачная желтоватая плазма, нормальная, чистая. А внизу, на дне пробирки, оседал чёрный, густой, маслянистый осадок, похожий на мазут. Он поблёскивал в свете ламп тяжёлым, нефтяным блеском, и граница между ним и плазмой была чёткой, как линия горизонта.
Кровь человека не может расслоиться в пробирке за десять секунд. Этого не бывает. Это противоречит всему, чему их учили, всему, что они знали, всему, что было написано в учебниках по гематологии.
Тишина в палате стала осязаемой.
— Геморрагическая лихорадка? — Зиновьева произнесла это без уверенности, скорее проверяя гипотезу вслух. — Эбола? Марбург?
— Нет инъекции склер, — возразил Тарасов. — Нет кровоточивости слизистых. Нет петехиальной сыпи. Это не геморрагическая лихорадка.
— ДВС-синдром?
— При ДВС кровь не расслаивается в пробирке. Она либо свёртывается, либо не свёртывается. Но не это.
— Острая порфирия? Тёмная моча, абдоминальные боли, нейропсихические расстройства…
— Порфирия не даёт чёрного осадка в крови, — Тарасов мотнул головой. — И не расползается паутиной по коже. Саша, это не порфирия. Это вообще ни на что не похоже.
Зиновьева сняла очки, протёрла стёкла полой халата и надела обратно. Она делала это, когда думала. Когда перебирала в голове дифференциальный ряд, отбрасывая одну гипотезу за другой, как хирург отбрасывает заражённые ткани.
— Адреналин, — скомандовала она. — Внутривенно, один к десяти тысячам, медленно. Преднизолон, девяносто миллиграммов, струйно. Физраствор в обе вены, максимальная скорость. Если это шок неясной этиологии, мы хотя бы стабилизируем гемодинамику, пока думаем.
Тарасов уже набирал адреналин. Коровин готовил вторую капельницу. Семён подключил портативный монитор и следил за цифрами: давление падало, пульс рос, сатурация проседала.
Прошло три минуты. Пять. Семь.
Ничего.
Давление не поднималось. Сатурация продолжала ползти вниз. Чёрная сетка на коже перебралась с рук на грудную клетку и подбиралась к животу. Зрачки девушки расширились ещё на миллиметр.
— Не работает, — сказал Тарасов, и голос его был плоским и жёстким, как операционный стол. — Ни адреналин, ни стероиды. Она не реагирует ни на что.
— Сердечный выброс? — Зиновьева перехватила руку пациентки и прижала пальцы к лучевой артерии. — Пульс есть, но наполнение… Глеб, я не чувствую наполнения. Сердце работает, но как будто качает воду вместо крови.
Они переглянулись. Тарасов, Зиновьева, Коровин. Три пары глаз, три лекаря с совокупным стажем в полвека, и в каждом взгляде — одно и то же: мы не понимаем, что происходит.
На подоконнике, невидимая для всех, кроме Семёна, сидела Шипа. Она больше не умывалась. Она сидела, вытянувшись в струнку, и смотрела на пациентку немигающими зелёными глазами, и шерсть на её загривке стояла дыбом.
* * *
Лондон. Госпиталь Святого Варфоломея
Я достал телефон из внутреннего кармана робы.
Провёл большим пальцем экран, выбирая номер Чилтона, который он мне дал еще при первой встрече.
— Чилтон, — сказал я негромко. — Мне нужна машина скорой помощи. Немедленно. У грузового шлюза сектора Ди.
Три секунды тишины. Потом голос Эдварда Чилтона — ровный, сухой, с той особенной интонацией, которая отличала магистров-менталистов Канцелярии: абсолютное отсутствие паники при любых обстоятельствах.
— Вы забираете лорда, — это был не вопрос. Констатация.
— Да.
— Серебряный будет в ярости.
— Да. Но другого выхода нет.
— Организовать «скорую» в центре Лондона без привлечения внимания Ордена — задача нетривиальная, мастер Разумовский, — Чилтон помолчал, и я услышал на заднем плане щелчок клавиатуры и тихий голос, отдающий распоряжения по-английски. — Но выполнимая. Машина будет ждать через десять минут. Боковой проезд, между хозяйственным корпусом и станцией переработки отходов. Это ближе к сектору Ди, чем сам шлюз, и камер там нет. Не задерживайтесь. И, мастер Разумовский…
— Да?
— Если вас обнаружат, я вас не знаю. Мы никогда не встречались. Так будет лучше для всех.
Он отключился. Я убрал телефон обратно в карман и повернулся к Артуру.
Пендлтон стоял у кровати Кромвеля, и его лицо выражало ту специфическую смесь решимости и ужаса, которая свойственна людям, переступившим черту невозврата и ещё не привыкшим к новому состоянию. Руки, впрочем, уже не дрожали.
— Артур, — сказал я. — Пропофол. Болюсом, два миллиграмма на килограмм. Следом рокуроний, ноль шесть на килограмм. Он не должен очнуться и не должен пошевелиться в коридоре. Сколько
