что стойки украли. Вёдрами воду носили из колодца. И ничего, справились. Переживём и баронские закидоны. Пациенты живы, центр стоит, крыша не течёт. Пейте кофе и не нервничайте, нервные клетки не восстанавливаются.
— Это миф, Захар Петрович, — автоматически поправила Зиновьева. — Нейрогенез происходит в гиппокампе и обонятельных луковицах на протяжении всей жизни.
— Вот и славно, — невозмутимо ответил Коровин, открывая крышку и делая первый глоток. — Значит, можете нервничать дальше. Но лучше не надо.
Тарасов фыркнул, но уголок его рта всё-таки дёрнулся вверх. Злость медленно отпускала, уступая место привычному рабочему раздражению, с которым можно жить.
Семён Величко сидел в кресле чуть в стороне от остальных. В том углу ординаторской стоял кожаный диван и журнальный столик с прошлогодними выпусками «Вестника хирургии», которые никто никогда не читал. Семён прихлёбывал кофе из бумажного стаканчика и слушал перепалку молча, с лёгкой улыбкой.
Вчерашний день оставил в нём странное, непривычное ощущение. Не усталость, хотя устал он зверски. И не удовлетворение, хотя диагноз он поставил правильный, и Шаповалов его похвалил. Ощущение внутри было как будто где-то в районе солнечного сплетения, включился маленький тёплый фонарик и теперь горел ровно и спокойно.
Он поднёс стаканчик к губам и незаметно, уголком глаза, скосился влево.
На подоконнике, за горшком с фиалкой, которую Зиновьева забывала поливать третью неделю, сидела Шипа.
Она щурилась на солнце и умывалась, методично проводя лапой по уху. Жест настолько обыденный и кошачий, что Семён каждый раз ловил себя на мысли: а точно ли она дух? Шипа поймала его взгляд. Замерла с лапой у уха. Медленно, с достоинством моргнула одним глазом и вернулась к умыванию.
Семён отвернулся и спрятал улыбку в стаканчике с кофе.
Тарасов продолжал ворчать, Зиновьева парировала фактами, Коровин невозмутимо пил свой травяной чай, и ординаторская гудела привычным рабочим шумом.
Команда спорила, ругалась, подначивала друг друга и сплачивалась против общего раздражителя, как сплачивается любой нормальный коллектив, у которого есть общий враг в лице начальства и общая любовь к своему делу.
Семён подумал, что ему здесь хорошо. По-настоящему хорошо. Впервые с тех пор, как он пришёл в медицину, он чувствовал себя не гостем, а частью чего-то живого и настоящего.
Дверь ординаторской распахнулась с грохотом.
Разговоры оборвались мгновенно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки.
На пороге стоял барон Ульрих фон Штальберг.
Дорогое кашемировое пальто нараспашку, полы разлетелись в стороны, как крылья подстреленной птицы. Шёлковый галстук сбит набок и перекручен, узел сполз к третьей пуговице рубашки.
Волосы, обычно уложенные волосок к волоску, стояли дыбом, словно он запускал в них пятерню снова и снова. На лбу блестел пот.
И он дышал. Тяжело, рвано, с присвистом, загоняя воздух в лёгкие.
Барон обвёл ординаторскую диким взглядом. Его глаза метались от лица к лицу, от Тарасова к Зиновьевой, от Зиновьевой к Коровину, от Коровина к Семёну.
— Так, — выдохнул Штальберг, и голос его был хриплым, сорванным, совершенно не похожим на тот вальяжный баритон, которым он обычно вёл совещания. — Быстро. Кто из вас здесь лучший?
Тарасов нахмурился и вынул изо рта обломок грифеля, который машинально жевал по инерции. Коровин замер с термосом в руке. Семён приподнялся из кресла.
Штальберг ударил кулаком по дверному косяку. Костяшки побелели, и Семён заметил, что рука барона дрожит — мелко, но заметно.
— Я жду! — рявкнул он, и в его голосе зазвенела нота, балансирующая на грани между яростью и отчаянием. — Время идёт! У меня нет времени на ваши переглядки!
Секунда молчания. Две.
Александра Зиновьева сглотнула. Поставила кружку на стол. Встала. Поправила очки на переносице привычным жестом указательного пальца и сделала шаг вперёд.
— Смотря в чём, — сказала она спокойным голосом. И Семён подумал, что именно за это он уважает Зиновьеву больше всего: за способность сохранять клиническую невозмутимость в любой ситуации, даже когда перед ней стоит инвестор клиники с лицом человека, увидевшего конец света. — Если речь о диагностике, то, в отсутствие Ильи Григорьевича, я. А в чём, собственно, де…
Она не договорила.
Штальберг в два шага преодолел расстояние между дверью и столом, схватил Зиновьеву за запястье и дёрнул к себе. Рывок был резким, грубым, и Зиновьева охнула от неожиданности. Её пальцы, которые секунду назад лежали на столе рядом с кружкой, оказались в железной хватке человека, который явно не контролировал собственную силу.
Это было настолько немыслимо, что у Семёна ушло несколько секунд на осознание увиденного. Тарасов шагнул вперёд, его лицо потемнело, и по скулам заходили желваки, но Штальберг уже тащил Зиновьеву к двери.
— Пошли! — бросил он, не оборачиваясь.
Дверь захлопнулась за ними с таким же грохотом, с каким открылась. Удар рамы о косяк, дрожь стен, и тишина.
Тарасов, Семён и Коровин остались посреди ординаторской.
Три человека, три выражения лица, одна и та же мысль: что, чёрт возьми, только что произошло?
Коровин медленно поставил термос на подоконник, прямо рядом с Шипой, которую не видел.
— Допили кофе? — спросил он невозмутимо. — Тогда, думаю, пойдёмте. Что-то мне подсказывает, что нас тоже позовут.
Глава 18
Муром. Диагностический центр
Они бежали по коридору вчетвером.
Впереди — Штальберг, волочивший за собой Зиновьеву с такой скоростью, что её белый халат раздувался за спиной, как парус. За ними — Тарасов. Замыкали Коровин, который не бежал, а шёл быстрым, размеренным шагом человека, экономящего силы для дела, и Семён, стараясь не отставать.
Штальберг свернул к лестнице, перемахнул через два пролёта и влетел в коридор ВИП-блока на третьем этаже, едва не сбив медсестру с подносом. Распахнул дверь палаты номер семь и втолкнул Зиновьеву внутрь.
Палата была большой, светлой, с панорамным окном и дорогой мебелью, которую Штальберг лично заказывал из Германии. Но сейчас вся эта роскошь существовала где-то на периферии восприятия, потому что внимание каждого, кто переступал порог, мгновенно приковывалось к кровати.
На кровати билась в конвульсиях молодая женщина.
Девушка, если точнее. Лет двадцати пяти, не больше. Тёмные волосы разметались по подушке, тонкие пальцы скребли простыню, и всё её тело выгибалось дугой с ритмичностью, которая не имела ничего общего с эпилептическим припадком.
Судороги шли волнами. От ног к голове, от головы к ногам, словно под кожей перекатывалось что-то живое.
— Она просто пила чай! — Штальберг стоял у стены, вцепившись обеими руками в спинку стула, побелевший, с дрожащими губами. — Сидела, пила чай, разговаривала, улыбалась! А потом уронила чашку и упала! Прямо на моих глазах! Елизавета! Лиза!
Он дёрнулся к кровати, но Тарасов уже был рядом и жёстко
