жестких условиях обычное мыло значило гораздо больше. Оно меняло реальность вокруг меня, слой за слоем сдирая ту грязь, в которой императорская власть так любила держать «низших».
Следующим шагом надо было проверить, как мыло действует на других.
Утром после завтрака я позвал с собой Мышь.
Она пришла в Сердце, как всегда, настороженная, но уже без особых опасений. Теперь она точно знала, что здесь ее никто не тронет. Тихий Колокол мягко скользнул по контуру ее кольца, и тут же убрал свое охранное поле. При этом я краем сознания ощутил, как артефакт отталкивает чью‑то неуклюжую попытку приблизиться к амбару и тут же снова угасает.
Ведро с новой водой уже ждало возле забора.
— Наклоняй голову, — сказал я, доставая мыло. — Будем делать из тебя госпожу.
Она фыркнула, но послушно наклонилась. Я глянул на ее спутанную шевелюру. Вши там бегали, как по базарной площади.
— Щипаться будет? — спросила она, косясь на шайбу в моей руке.
— Немного. Но после этого твои докучливые мелкие питомцы дружно скажут: «Прощай».
— Тогда ладно, — нерешительно усмехнулась Мышь.
Я смочил ей волосы и намылил голову. Она стиснула зубы, вцепилась в забор, только плечи дрожали. Слишком хорошо она помнила любую боль. Особенно ту, что не приносит облегчения. Но через пару минут я почувствовал, как ее напряжение начало спадать.
— Так… странно, — прошептала она. — Как будто шевелиться там перестали.
Через четверть часа мы смывали пену, и в лужице у ограды закружились знакомые точки. Я продемонстрировал ей эту неприглядную картину — чтобы не просто поверила мне на слово, а увидела результат.
Потом я заставил ее зайти в глухой закуток за углом амбара и вымыться полностью. Отсутствовала она минут десять, но, когда вернулась, выглядела уже вполне себе презентабельно. От прежней грязной серой мышки не осталось и следа. На меня глядела вполне себе симпатичная девчушка. И, судя по ошеломленному выражению ее лица, она чувствовала себя, как минимум… необычно.
Похоже, те нечастые походы в общую грязную баню, которые случались раз в месяц, не шли ни в какое сравнение с тем, что она ощущала сейчас.
— Не мешало бы еще одежду простирнуть, — заметил я. — Но это не сейчас. В сыром же не будешь ходить. А вот после ужина — самое то. — Я улыбнулся и окинул Мышь удовлетворенным взглядом.
— Это… только для своих? — Она смотрела на остатки шайбы в своих руках с жадностью и страхом, как на кусок золота.
— Сначала — да, — ответил я. — Сначала — только для тех, кто нужен мне живым и здоровым.
После обеда в Сердце друг за другом подтянулись Тим и Костыль.
Тим, измученный дневной работой, сперва не поверил, что простой серый кругляш может сделать то, что не удавалось ни бане, ни чесотке до крови. Но когда после мытья он вышел из-за дальнего угла амбара, в глазах у него появилось то особое выражение, которое я всегда ценил: смесь уважения и восхищения.
— Это… не просто трава, — ошарашенно пробормотал он, разглядывая ладони. — Это магия какая-то. Она как будто… забирает все лишнее. Не только вшей, но и другую заразу.
— Это химия, — мягко поправил я его. — Но можешь называть ее магией, если тебе так проще.
Костыль отнесся к процедуре прагматичнее всех. Он скривился от запаха дегтя, выругался, когда мыло попало в одну из свежих царапин, но, заметив, как отстает пластами жирный налет на коже, недоуменно хмыкнул:
— За такое мне любой грузчик в слободе душой расплатится.
— Для начала надо самих себя в нормальный вид привести, — ответил я. — Потом и до грузчиков доберемся.
В итоге трое моих людей за один день обрели то, чего здесь не было никогда: ощущение чистоты как состояния, достижимого по желанию, а не по редкой милости настоятеля. И главное — я получил экспериментальные данные. На всех мыло действовало одинаково: снимало жировой налет, разъедало хитин вшей, не давая при этом ощутимых ожогов. Легкое покраснение и зуд — терпимая цена.
К вечеру о чудесном мыле уже шептались по всем углам. Приют жил слухами, так же, как и аристократы — свежими газетами. И теперь мне оставалось лишь дождаться того, кто должен был услышать эти перешептывания первым.
Кирпич заявился утром на следующий день. Но не только на перевязку. Рана, несмотря на вчерашние приключения быстро заживала. Больше же всего его интересовали мои мыльные шайбы, на которые в прошлый раз он смотрел весьма скептически. Слухи наконец-то добрались до нужного человека.
Он вошел в Сердце осторожно, примериваясь к действию Тихого Колокола, хоть на пальце и поблескивало медное кольцо. Поле приняло его, как своего, и только слегка задело по краю — напоминанием, что кольцо он получил совсем недавно.
— Слыхал, ты у нас теперь не только хирург, но и банщик, — хмыкнул он, покосившись на старый ящик, в котором я держал мыло. — Пацаны трещат, будто после твоей грязюки вши дохнут.
— Это не грязюка, а мыло, — поправил я. — И да — дохнут.
Кирпич задумчиво почесал затылок. При этом он раздраженно скривился, явно почувствовав под рукой одну из одолевших его мелких тварей. После ранения он еще не до конца пришел в себя, и вши успешно этим пользовались, захватывая власть над ослабшим организмом.
— Хочешь — проверим? — спросил я как бы невзначай и достал свежую шайбу. — Хуже от этого точно не будет. Да ты и сам все уже слышал.
Он для приличия поморщился, помялся, а потом махнул рукой и согласился. Через пять минут один из его подручных, Шнурок, притащил ведро с чистой водой. Оставил его на подходе к амбару и тут же испуганно ретировался — Колокол хорошо делал свое дело.
Когда Кирпич стянул рубаху и, направившись к забору, повернулся ко мне спиной, я обратил внимание на его спину. Она была похожа на карту боевых действий: шрамы, следы от палок, свежие швы на плече. И, как и у всех здесь, — мелкая, вездесущая дрянь в волосах.
Когда он намылил волосы, то натужно процедил:
— Щиплется… мать его.
— Терпи, — усмехнулся я. — Это же не плечо сапожной иглой зашивать.
Он хмыкнул и больше об этом не заикался.
Через пятнадцать минут он смывал пену. Вода почернела от грязи, а на поверхности плавали десятки мертвых паразитов.
Он долго молча
