для своих: в порту, во дворах, в приюте. Тем, кто не боится пробовать новое. Не за деньги. За репутацию. Мне сейчас не медяки нужны, а разговоры: «У Кирпича есть штука, от которой вши дохнут, и кожа не горит».
— Умно, — усмехнулся Кирпич. — Сначала слухи, ажиотаж, потом монета.
— А монета пойдет. И когда она пойдет, мы ее потратим на то, чтобы делать кое-что посерьезнее. А также на спирт, тряпки, железо, ингредиенты, а потом и на инструменты. В общем на все, что ты сможешь достать у своих. Ты хотел спросить, зачем я тебя к старьевщику посылал? Вот именно за этим. Мне нужна не одна-две мази для знакомых. Мне нужна производственная мастерская. А мастерской нужен металл, стекло, вода, топливо. И люди, которые готовы доставать все это, не задавая лишних вопросов.
— Не думаю, что в порту найдется много таких, — сощурился он. — А один я вряд ли потяну.
— В любом порту их больше, чем кажется, — парировал я. — Ты ведь сам из таких, но не трубишь об этом на каждом углу.
Он задумался, потом нехотя кивнул.
— Значит… — сказал он, медленно поднимаясь с ящика, — наш уговор такой: я — твой человек в городе. Ты — мой лекарь, колдун и поставщик. И пока мы оба держим язык за зубами, у нас есть шанс прожить дольше, чем тот, кого мы сегодня утопили.
— Точно сформулировал, — кивнул я. — Только вот еще что: я — не твой слуга, а ты — не мой. Мы делаем одно дело. Просто я тот, кто знает, как лучше двигаться к цели.
— А я знаю, как до нее добраться, не получив пулю в спину, — подхватил он. — Сработаемся.
Он протянул мне здоровую руку. Большую, мозолистую, с обломанными ногтями и с тонким медным кольцом на пальце. Я оттолкнулся от забора, поднялся и крепко ее пожал.
В этот момент где-то в глубине приюта глухо брякнул железный колокол подъема. Дети зашумели, кто-то заплакал, Семен рявкнул матом, Фрося заорала с кухни. Обычное серое утро Никодимовской ямы вступало в свои права.
Но для меня оно уже не было таким уж серым. Теперь в грязи приюта было не только Сердце, не только Колокол, не только мыло. Теперь у меня был еще и Кирпич — связанный со мной общей кровью и долгом.
Глава 22
День выдался суматошным. Помимо работы в канцелярии на меня навалилась еще куча других дел. Перевязка Кирпича и его почти вылеченный зуб, крикливая, но ставшая вдруг щедрой Фрося, которая в обмен на доступ к кухонным запасам требовала очередную порцию мази, Мышь с Тимом, также нуждающиеся в лечении, зарядка опустошенного конденсатора от приютской эфирной сети — все это отнимало время.
Поэтому к мыльному вопросу получилось вернуться не сразу.
И только поздним вечером, когда я наконец-то разобрался со всеми делами и отправил своих «партнеров» по койкам, ноги сами понесли меня в лабораторию. Здесь тянуло сыростью и теплом еще неостывших углей. На досках неровными рядками лежали наши первые шайбы — серые, невзрачные, с вкраплениями трав, чуть отдающие дегтем и полынью.
Я был полностью уверен, что формула рабочая. Но знать и проверить опытным путем —вещи, согласитесь, разные. Особенно когда речь идет о коже, разодранной до крови, и о вшах, которые годами жили в каждом шве приютской одежды.
Я снял рубаху.
Ткань была больше похожа на панцирь — серая и жесткая от застарелого пота. На коже — синяки, желтеющие пятна мази, свежие царапины. В волосах — привычный зуд. Да такой, что иной раз хотелось содрать с себя скальп, как старую шапку.
Я заранее притащил ведро теплой воды — Тиму удалось умыкнуть ее с кухни. Хотя, даже не умыкнуть. Когда он собрался зачерпнуть из котла, Фрося демонстративно отвернулась и сделала вид, что ничего вокруг не замечает. Еще бы! Ведь именно через Тима я передал ей сегодня очередную порцию мази.
Я зачерпнул кружкой немного воды и намочил волосы, а вместе с ними и мыло. Оно тут же стало скользким. Пены было немного, но она все-таки появлялась: вязкая, плотная. Вокруг запахло теплой золой, горечью полыни и легкой свежестью мяты, а под всем этим — терпким, тяжелым духом дегтя.
Я намылил руки и впервые за долгое время ощутил не просто мокрую грязь, а то, как она уходит. Кожа под пальцами заскрипела от чистоты, как стекло. Старый жирный налет, въевшийся в поры, размягчался, отставал, смывался на землю мутными разводами.
Но больше всего меня интересовали не ощущения, а результат.
Я отжал волосы на проплешину у забора, и еще раз тщательно намылил голову, втирая мыльную массу в корни. Пена щипала, особенно там, где были старые расчесы, но это было терпимо. Даже приятно — в сравнении с тем, как все чесалось ночью после очередного пиршества мелких паразитов.
Опустив голову, я присел на корточки и начал считать вдохи и выдохи, прикидывая, сколько времени потребуется мыльной смеси, чтобы добить паразитов. Десять минут? Пятнадцать? В лабораторных условиях я бы поставил серию опытов, но теперь для проверки результата приходилось использовать собственную шкуру.
Когда я наконец ополоснул голову, в углубление рядом с забором стекло мутно‑бурое месиво, с плавающими на поверхности крохотными черными точками. Мертвые и полумертвые вши. Некоторые еще шевелились, дергая лапками.
— Туда вам и дорога, мерзкие отродья, — усмехнувшись, пробормотал я.
Но самым главным во всей этой неприглядной картине был один важный и неоспоримый факт: мыло работало.
После этого я снял одежду и тщательно вымыл все тело. При этом ополаскиваться старался над ведром. А затем в сэкономленной таким образом воде хорошенько выстирал с мылом свои обноски. Никого особо не удивит, если я заявлюсь во влажных портках и рубахе в спальню. А за ночь они более-менее просохнут.
Кожа после мытья пылала жаром, но не от щелока — тот к этому моменту почти весь вступил в реакцию с накопившимся в волосах и на теле жиром. Легкое жжение было лишь побочным эффектом от непривычного ощущения чистоты. Теперь я чувствовал собственное тело иначе — как точный инструмент, а не как замусоренный и облепленный паразитами мешок.
Я вытерся обрывком чистой рогожи, присел на корточки и, подперев голову руками, позволил себе короткую роскошь — пару минут молчаливого удовольствия. Это была мелочь по сравнению с кристаллоэфирным реактором, но в таких крайне
