лучи. Но не солнечные, не теплые. Эти лучи были цвета молодой весенней травы, но холодные, как лед, пронзительные, как иглы. Они не жгли. Они впивались. В каждого бога, в каждое сияющее существо на площади.
И я понял. Это были не лучи света. Это были корни. Ненасытные, весенние корни, ищущие влагу. Только влагой этой была благодать. Та самая божественная сила, что делала их богами. Та самая вера, что их питала.
— Нет! — закричал седобородый старец, пытаясь оторвать от груди зеленый луч. — Это наше! Ты не смеешь!
— Я смею, — тихо ответила Кострома. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным. — Вы высохли. Вы стали памятниками самим себе. Вы отдали слишком много сил на свои интриги, забыв о принципе невмешательства в дела смертных. Вы больше не нужны. Ваша сила… переродится.
Боги кричали. Не от боли — от ужаса опустошения. Они падали на колени. Их сияние тускнело на глазах, всасываемое лучами-корнями. Их доспехи тускнели, оружие рассыпалось в прах. Их величавые формы теряли очертания, становились меньше, прозрачнее.
Это длилось недолго. Минуту. Может, две.
И вот перед нами была уже не гордая когорта небожителей. Перед нами сидели, лежали, стояли, прислонившись друг к другу, горстка… существ. Похожих на людей, но с печатью неземной усталости на лицах. Они были слабы. Обычны. В них не осталось и искры божественного. Они были просто… бывшими.
Тишина воцарилась в Прави. Тишина полной победы. И полной безнадеги.
Я смотрел на них. На этих «богов». И кипела во мне ярость. За все. За обман, за бездействие, за то, что людям приходилось проливать кровь, в то время как они гнили в своем «священном» упадке. Моя рука сжимала рукоять меча так, что кости трещали.
— Убить их, — вырвалось у меня хрипло. — Всех. Это справедливо.
Кострома обернулась ко мне. В ее глазах не было одобрения. Не было и порицания. Была холодная необходимость.
— Нет, — сказала она. — Убийство опустевших сосудов — не справедливость. Это низко. И… бесполезно.
Она подошла к бывшим богам. Смотрела на них сверху вниз. В ее взгляде теперь появилось что-то новое. Не жалость. Сожаление. Как садовник сожалеет о старом, засохшем дереве, которое когда-то плодоносило и давало благословенную тень.
— Я не стану вас уничтожать, — проговорила она, и ее голос звучал по всей умирающей Прави. — Ваше время здесь прошло. Это место, эта сила… теперь мои. Но я открою вам путь. В новый мир. Там, где нет памяти о вас. Там, где вы сможете просто… быть. Без обязанностей. Без поклонения. Без силы. Просто жить. И однажды, может быть, умереть по-настоящему.
Они смотрели на нее. В их глазах сначала горела ненависть, потом страх, потом… возникло понимание. Капитуляция. Что они могут? Сопротивляться? Они были слабее младенцев.
Седобородый, бывший бог-воин, опустил голову.
— Быть… просто жить? — его голос был голосом очень старого, очень уставшего человека. — Это… возможно?
— Это единственное, что я могу вам дать, — ответила Кострома. — Взамен на ваше невмешательство. Навсегда.
Они переглянулись. Что-то неуловимое прошло между ними. Что-то вроде облегчения. Бремя бессмертия, бремя власти — оно тяготило их. Они просто боялись в этом признаться.
— Мы… согласны, — прошептал старец.
Я не выдержал. Я шагнул вперед.
— Кострома! Они не заслужили милости! Они смотрели, как гибнет мир! Они…
— Они — прошлое, Мстислав, — резко оборвала она меня. — А мы с тобой — будущее. Не уподобляйся палачу, добивающему поверженных. Твоя месть — в живых. В том, что ты отстроишь. Не в трупах титанов.
Она взмахнула рукой. Рядом с бывшими богами раскрылся новый портал. Не в наш мир. В какой-то другой. Простой, зеленый, пахнущий дождем и землей, без следа божественности.
Один за другим, не оглядываясь, сгорбившись, они прошли в него. Последним шел старец. Он на мгновение задержался на пороге, посмотрел на меня. В его взгляде не было ни ненависти, ни благодарности. Была лишь глубокая, бездонная усталость. И… зависть? Зависть к тому, что у меня еще есть силы гневаться.
Он шагнул внутрь. Портал закрылся.
Они ушли.
Кострома выдохнула. И подняла руки. Все пространство Прави вздрогнуло. Трещины на чертогах начали зарастать, но не светом — живой, древесной тканью, плющом, цветами. Тусклое небо заколыхалось, и в нем появились теплые, золотые просветы. Удушливый воздух очистился, наполнился запахом дождя, земли, цветущих лугов. Это была не прежняя, холодная, абстрактная благодать. Это была сила жизни. Яркая, жесткая, неумолимая и плодородная.
Правь перестала быть царством старых богов. Она стала садом новой.
Кострома опустила руки. Ее фигура засияла по-новому. Не мягким, девственным светом, а ослепительным, верховным сиянием. Сиянием хозяйки. Создательницы. Верховной Светлой Богини.
Из тени вышла Навка. Она подошла к Костроме и молча положила свою темную, почти неосязаемую руку ей на плечо. Казалось, между ними прошел безмолвный договор. Сияние Костромы чуть померкло, уступив часть пространства вокруг Навке. Там, где стояла богиня Кошмаров, свет и тьма смешались, образовав нейтральную, серую, стабильную зону. Не добрую. Не злую. Сущую. Навка не стала Темной Владычицей. Она стала… Нейтральной. Хранительницей баланса. Серая госпожа, наблюдающая, чтобы буйство жизни не перешло в хаос, а покой смерти не стал тиранией.
Дело было сделано. Мир богов переписан. Власть перешла к новым хозяйкам.
Видар, наблюдавший за всем этим, скорчил гримасу.
— Ну вот. Теперь тут пахнет удобрениями и моралью. Скукота. Можно, я уже пойду? Мне еще… э… фундамент под сарай поправлять.
Кострома кивнула ему, не отвлекаясь от созерцания своего нового царства.
— Иди, милый. Я скоро освобожусь, и мы поговорим о том, как ты строил глазки местным дамам.
Видар что-то пробормотал про «вечно эти женщины с их избирательной памятью», щелкнул пальцами и растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах пустоты.
Я стоял среди преображающегося мира. Внутри была пустота. Не физическая — душевная. Я пришел сюда за местью. За справедливостью. А стал свидетелем… смены декораций. Хитрого, расчетливого переворота, в котором я был всего лишь инструментом, ключом в чужих руках.
Кострома, наконец, повернулась ко мне. Ее лицо было прекрасным и абсолютно чужим.
— Возвращайся, Мстислав. Твой трон ждет. Твой народ. Твоя настоящая битва впереди — с разрухой, с голодом, с памятью о войне. Это — твое. А это… — она обвела рукой цветущие, обновленные чертоги, — это уже мое. Наше. Мы будем присматривать. И поможем.
Она улыбнулась. И в этой улыбке не было ни капли
