За ним нужно следить. Тщательно. И желательно чужими глазами. Самыми надёжными. Генерал-командующий подойдёт идеально. Он достаточно зол на Уварова, достаточно амбициозен и ещё не настолько умен, чтобы начать играть в собственную игру. И самое главное – он бесконечно предан лично мне, особенно, после того скандала, что устроил Никитин в связи с задержанием его сына на катере. Лишь моё слово смогло спасти его от гнева аристократии, возмущённой таким поведением.
Наконец в трубке ответили.
— Генерала-командующего ко мне. Срочно, — сухо приказал Император.
На том конце повисла короткая пауза, а затем вежливый голос ответил:
— Ваше Величество, генерал-командующий более не может прибыть.
— Это ещё почему? — возмутился Император, привыкший, что его приказы выполняются беспрекословно.
— Он отправлен в отставку в связи со служебным расследованием его деятельности, — прозвучали слова, заставившие Императора бросить трубку.
— Как? — тихо спросил он у пустоты. — Я ведь дал понять, что генерал пользуется моим полным доверием и покровительством.
Фраза “полное доверие” при дворе значила очень многое. Это была не просто любезность. Это была почти индульгенция. Чёткий, понятный всем намёк: этот человек находится под защитой Императора, и трогать его не следует. И вот теперь выясняется, что Никитин сумел продавить увольнение с позором “его” человека.
Что это, как не своеволие? Что это, как не демонстративное действие наперекор его ясно выраженной воле? Император медленно положил трубку и повернулся к слуге.
— Они что, совсем перестали меня бояться?
Слуга невозмутимо ответил:
— Никитин давно известен как сторонник Уварова, Ваше Величество. Один из первых, кто был замечен в явном фаворитизме к этому юноше.
Александр посмотрел на газету с заголовком, посвящённым Уварову, потом на закрытую дверь, за которой только что исчез Меньшиков, потом на телефон, который ещё недавно казался ему орудием власти, а теперь всё чаще приносил одни лишь дурные вести.
Слишком много людей вокруг вдруг начали действовать так, будто у них есть право на собственную волю.
Это раздражало. Это пугало. И самое страшное — это заставляло задуматься, не утрачивает ли он контроль уже не над отдельными людьми, а над самой Империей.
— Вызовите ко мне министра печати, — тихо сказал он.
— Немедленно, Ваше Величество.
Император вновь взял газету в руки и уставился на заголовок так, будто мог прожечь его взглядом.
— Если все они решили, что я ослаб, — произнёс он почти шёпотом, — то очень скоро узнают, как сильно ошибались.
***
Сегодня, как обычно, вместе со свежими газетами мне принесли целую пачку писем, записок и внутренних докладов от моих сотрудников. Часть была рабочей, часть, в основном от Стаса – привычно панической, а одна записка оказалась непривычно эмоциональной, тем более, что писала Аня.
Я развернул лист и уже после первых строк чуть нахмурился и стал читать внимательнее. Девушка негодовала. Причём не как сотрудница фирмы, а как женщина, у которой уже которую ночь не высыпается её мужчина. И она к этому не имеет ни малейшего отношения.
По её словам, Евгений последние дни “воюет с беспринципным скотом, лишённым совести, стыда и, вероятно, части головного мозга”. И этим скотом был не кто иной, как наш крупный клиент – владелец нового бренда корма для животных.
В соответствии с обозначенными мной условиями, в случае успеха моей затеи рекламы его нового бренда через конкурс красоты для животных, он должен был открыть приют для животных под патронажем его фирмы. И само собой я включил это в договор. На самом деле это было потрясающим рекламным ходом и он бы лишь выиграл от этого, но…
Аня писала, что едва шум вокруг конкурса улёгся и продажи пошли вверх, как наш предприимчивый друг внезапно решил, что благотворительность – это, оказывается, слишком дорого, невыгодно и вообще “не было предметом его искреннего делового интереса”.
Мало того, оказалось он ещё и начал откровенно хамить.
“Представляешь, он заявил Жене, что который пытается истребовать выполнение обязательств по вашему договору, что не ведёт переговоров с изменниками родины! Он раз за разом возвращал наши претензии и документы. Позволял себе оскорбительные комментарии в адрес тебя и Жени!” — писала Аня.
Да уж. Не ожидал я подобного поведения от настолько богатого и уважаемого человека. Видимо нет предела человеческой скупости и жадности.
“Из-за всего этого Женя уже несколько ночей подряд плохо спит, злится… Он начал курить, Даня! А ещё постоянно грозится, что если получит ещё хоть одну отписку, то приедет к тому в офис и засунет напечатавшему её юристу прямо… туда!”
— Вот же гнида, — искренне сказал один из людей Пса, когда я рассказал чем недовольна моя сотрудница.
— И не говори, — мрачно кивнул второй. — Да если бы не Уваров, о его корме вообще бы никто не знал.
— Предатель, — добавил третий с такой убеждённостью, будто того уже официально лишили чести, фамилии и права трогать котиков.
Сам Чёрный Пёс, сидевший в кресле у окна, раздражённо цыкнул языком:
— Да ещё и нет бы просто деньги зажал. Это, конечно, тоже свинство, но хотя бы привычное. Так нет же – приют для животных делать не хочет.
Он посмотрел на меня с искренним осуждением, будто лично я выбрал такого заказчика и добавил:
— Котики – это святое.
— Ауф! Истину глаголишь, — поддержал кто-то из его людей.
— Я могу с ним поговорить, — задумчиво сказал Пёс. — По душам. Очень доходчиво. Так, что он не только приют откроет, но ещё и сам начнёт в нём волонтёрить по выходным.
Я отрицательно покачал головой:
— Не надо. Приют он всё равно откроет. Но позже.
— И что, ты просто так это оставишь? Это же плевок в лицо тебе, твоим людям и всем любителям животных, — возмутился репер.
— О нет, — кровожадно улыбнулся я. — Я поступлю с ним куда жёстче.
— Как? — сразу оживился Пёс.
Я посмотрел на лежащие передо мной газеты, письма, записки и отчёты. На весь этот бумажный организм, который работал даже тогда, когда я сам был вынужден сидеть в тени.
— Я лишу его новый бренд лидерства на рынке, лишу его успеха и денег, — ответил я. — Он навсегда перестанет быть первым. Станет одним из многих.
В комнате стало тихо.
— И как же? — с интересом
