Если не согласен, — выкрикнула с места Маруся, от ярости забывшись и переходя на ты, — то иди и подавай в суд! А мы уж тебя там быстро раскатаем! И что ты за так называемый ученик моего отца, если сейчас чернишь его честное имя?
Кабанович не нашелся, что на это ответить, и мгновенно сдулся. А я невольно залюбовался Маруськой: какая она красавица в боевом азарте — грозная, личико раскраснелось, глазки мечут молнии, — просто прелесть, а не ребенок. Она, помнится, уже в детском саду такая была, никому спуску не давала.
Когда директор с большим трудом все-таки закруглил совещание — ему пора было уходить, — все, ворча и неодобрительно препираясь, потянулись к выходу. Я немного отстал и придержал дочь за рукав.
— Маруся, — тихо сказал я. — Слушай, ну что ты так переживаешь? Не расстраивайся. Все будет нормально.
— Сережа, — так же тихо сказала она. — Борька… Ой, ну, в смысле, Борис Альбертович, он тебя всегда будет защищать. И я тоже. Так что не беспокойся, ты не один.
— Спасибо, — сказал я. — И знаешь… Нам бы поговорить.
— Прости, Сережа, но я сейчас не могу. Ты видишь, какой Борька? Ой, Борис Альбертович… Я его должна хоть немного успокоить, иначе он сейчас наворотит таких дел. Хоть бы они с этим Лысоткиным не подрались. Извини, я побежала.
И она устремилась вперед. Я приотстал, потому что сам видел, в каком состоянии Терновский и как близко он все это принял к сердцу. Причем даже не то, что Кабанович выступил против меня или у меня какие-то ляпы в исследованиях нашлись. Нет, он так психанул из-за откровенного наезда Лысоткина. И у них там пошла уже своя глобальная война, в которой мне места сейчас не было. И Маруся правильно сделала, что побежала его успокаивать. Потому что Борька в таком состоянии легко мог наломать дров. А этого совершенно не надо.
Поэтому я отстал и неторопливо шел по коридору. И, конечно же, чуть не наткнулся на поджидающего меня Петрова-Чхве.
— Ну что, Сергей, — лукаво посмотрел он на меня и сокрушенно покачал головой, — вы так хорошо умеете попадать из одной нелепой ситуации в другую, что я порой даже думаю: уж не испорчена ли у вас карма, раз вы сейчас так все тяжело отрабатываете?
Я пожал плечами:
— Может, в какой-то другой жизни я где-то и нагрешил, сделал что-то нехорошее и вот теперь расплачиваюсь.
— Кстати, я ведь могу подсказать, как выйти из вот этих кармических задолженностей, — хмыкнул Петров-Чхве. — Для этого предлагаю вам присоединиться к моей исследовательской группе. Мы как раз планируем поехать в Непал, уже и деньги за грант получили, и если вы присоединитесь к нам, то, кроме участия в очень интересных научных исследованиях, можно будет у самого Далай-ламы попросить благословения. А также обойти ступу Боднатх и тридцать три раза сказать «Ом мани падме хум», это очень хорошо может подействовать на вашу карму.
Я понимал, о чем он. Если уж веришь в карму, можно поверить и в такое. Самая известная и важная мантра в буддизме, призывающая благословение Авалокитешвары, бодхисаттвы сострадания. Она символизирует сострадание и мудрость, помогая преобразовать нечистые тело, речь и ум в просветленные.
— Спасибо за подсказку, — улыбнулся я. — Кстати, я сейчас проживаю и работаю в Морках, это в Марий Эл. И представляете, там у нас есть точно такая же буддистская ступа. Ну, может, чуть-чуть поменьше, чем в Катманду. Поэтому, как вернусь домой, первым делом обойду ее — тридцать три раза, как вы сказали, — и скажу: «Ом мани падме хум».
— Даже так? — удивился Петров-Чхве.
Он задумался, пожевал губами, а потом, словно приняв какое-то решение, пристально посмотрел на меня и сказал:
— А вы не будете против, молодой человек, если я как-нибудь напрошусь к вам в гости? Уж очень меня интересует эта ступа. Ну и о вашем санатории я краем уха слышал, у вас там что-то интересное постоянно происходит. Так вот, мне было бы интересно на это все посмотреть лично.
Отказывать ему мне было нерезонно, да и некрасиво, поэтому пришлось кивнуть и выдавить из себя улыбку:
— Да, конечно, приезжайте, всегда будем рады. Единственное, что я прошу: позвоните немножко заранее. Просто у нас сейчас там идет ремонт, только-только все началось, еще даже не все документы на санаторий сделаны. Но если вы надумаете где-то ближе к весне, то, думаю, санаторий уже начнет работать. Так что вы сможете и полечиться, нашей целебной водички попить, и к буддистской ступе сходить. Ну и, конечно же, посмотреть, какие у нас там исследования проходят. А может, и сами со своими аспирантами захотите что-то внедрить на базе нашего санатория, — дипломатично ответил я.
Петров-Чхве просиял и с достоинством кивнул:
— Да, конечно, я обязательно позвоню.
И зашел в свой кабинет, а я остался стоять в пустынном коридоре. Тяжкие думы бороздили мои измученные мозги.
В этот момент задребезжал мой телефон, и я аж вздрогнул. В последнее время от звонков я не ждал ничего хорошего, тем более приятного, то одно, то другое, уже дотрагиваться до телефона было страшно. Иногда даже проскакивала крамольная мысль, что надо его выбросить. Вот раньше же люди жили без смартфонов — и половины таких проблем не было.
Но все-таки я взглянул на экран: звонила тетя Нина. Сердце предательски сжалось. Она просто так никогда не звонит, значит, что-то стряслось дома — в смысле, в санатории.
— Слушаю, тетя Нина, — сказал я.
— Ой, Сереженька-а-а-а! — запричитала она в трубку, и я понял, что мои самые худшие подозрения оправдались.
— Что случилось? Тетя Нина, давайте кратко, я в институте.
— Слушай. У тебя там в комнате стояли такие коробочки.
— Коробочки? — не понял я. — Что за коробочки?
— Ну, вот такие ящички, еще такой темно-синей лентой обмотанные, — торопливо сказала она. — Три коробочки там было.
«Vasorelaxin-X», — понял я, и настроение стремительно начало ухудшаться. Хотя куда уж больше.
— И что? Что случилось?
— Кто-то влез к нам во флигель и все твои коробочки вынес, Сережа! Украл. Причем ничего больше не тронули. Даже у Элен в комнате драгоценности были, прямо на столе золотые украшения лежали, да и одежда дорогая. Но и ни у кого из наших ничего из вещей не пропало.
