когда она металась то вправо, то влево. Непонятно как державшийся на голове венок из жухлых цветков и земли был подобен трясинной кочке, из-под которой торчал длинный нечеловеческий нос. Больше он походил на кривую ветку или корягу. Нечесаные, слипшиеся мокрые волосы цвета прелой травы тяжело свисали до самой земли. На влажной, похожей на жабью темно-зеленой коже то тут, то там висели листья кувшинок и ряска. Чудище зыркало двумя раскаленными углями глаз, мечась взглядом по отряду, но нападать не спешило.
Да и не могло.
Потому как по обе стороны с тварью черными истуканами застыли Братья Вечного. Те самые ищейки, что были посланы Судьей в дебри. Служителям было явно непросто: они с натугой тянули каждый на себя толстые веревки-удавки, концы которых были внахлест накинуты на чудовищную бабу. Братья потели, скрежетали зубами, но держали крепко. По всему было видно, что болотная гадина могла бы легко справиться с хрупкими удавками. Но нет… Дюк готов был поклясться, что иногда видел неверное свечение, исходившее от бечевок, которыми была опутана нечисть. Вот она, сила Братьев Вечного?
Судья Гуго повернулся к Дюку Миндовгу. На его сморщенном личике блуждало плохо скрываемое довольство. Будто паук, сцапавший муху, готовился он теперь насладиться пиром, но не спешил, смакуя момент.
– Не тревожьтесь, ваша светлость. – Он хитро прищурился. – Повторюсь: все, что касается тварей, – исключительно наша забота. Не дергали бы зря своих людей.
С этими словами он неожиданно легко и ловко для своих лет соскочил с лошадки и двинулся к продолжавшей завывать нечисти. Братья, удерживающие бабу, чуть расступились и натянули удавки сильнее, заставив пленницу буквально рухнуть на землю.
– Сомнения… – продолжая свой путь, мурлыкал Гуго. – Сомнения, милорд, ведут ко греху. Можно простить многое, но никогда нельзя сомневаться в силе Вечного!
Судья был уже рядом с хрипло скулящей тварью. Дюк не видел лица Гуго, но по позе старика, по склоненной набок голове он знал, что тот сейчас улыбается.
Мягко, по-отечески.
– И мы, – узкие ручки старшего служителя молниеносно покинули широкие рукава рясы, потянулись к страшной морде чудища, – и мы, скромные служители Вечного…
Сморщенные костистые пальчики тронули застывшую в недоуменном ужасе болотную бабу. Спокойно, без страха и брезгливости. Пробежались чутко по угловатым формам хари.
– Мы и есть та сила!
С этими словами ладони Гуго буквально впились, врезались в плоть чудовища, стали входить внутрь, просачиваться сквозь грязь, тину, плоть. Тварь страшно взвыла, оглушив Дюка, затряслась мелкой дрожью. Кажется, она пыталась менять форму, исчезнуть, контуры ее дрожали, плыли, но Судья держал крепко, все глубже протискивая руки внутрь твари. Из каждой поры нечисти начала капать, сочиться, литься черная болотная жижа. Воздух наполнился едким смрадом испарений топи. Чудище уже не кричало и не скулило, а лишь булькало, теряло форму, постепенно превращаясь в громадный холм из земли, грязи, тины и перегноя. Еще миг – и два желтых глаза в последний раз мигнули и погасли.
И в то же мгновение где-то там, вдали, на болотах, послышался протяжный завывающий стон. Будто из мехов выпустили воздух.
Дюк старался держать себя в руках, хотя его переполняли гнев и омерзение и от вида этой казни, и от откровенной демонстрации силы Гуго. Судья же высвободил оказавшиеся совершенно чистыми руки из подсыхающей уже смрадной кучи и повернулся к Миндовгу.
Всадник ожидал увидеть пик торжества на лице старика, но ошибся. Судья был бесстрастен и спокоен, монстр внутри был сыт и спрятался до поры. Ручки его вновь юркнули в рукава рясы. Он посмотрел прямо в глаза Дюка и сказал тихо:
– Не надо сомневаться в силе Вечного.
И Миндовг понял, что с этого момента над ним завис острый топор пристального внимания Братьев. Возглавляй поход, глупый маленький Дюк, но знай свое место. Крепко знай!
Всадник хмыкнул и махнул рукой, давая команду продолжать путь.
Впереди петляла длинная дорога. До излучины реки Росса, где он должен был встретиться с отрядами всадников Шмры и Мстивоя, по его прикидкам, было никак не меньше месяца пути.
Успеть бы до снегов.
Кощей
Мне нужна сила сцедить яд,
Утопить боль и прогнать тьму.
Нож и чаша, хоть радости посулят,
Счастья не прибавят ни одному.
Отзываясь, сквозь пальцы течет вода:
Не обряд, не таинство, не обет.
Потому что радостно – если «да»,
И, увы, бессмысленно – если «нет».
«Костяная любовь», Ворожея отражений
Челн медленно покачивался на воде.
Я сидел на узком мокром мостке и в очередной раз с тревогой озирался вокруг.
Баюн не обманул: прошло не так много времени, как я выбрел к берегу озера. Мутные темные воды его застыли недвижной гладью, которую не тревожила ни рябь, ни волна. Бескрайнее глубокое полотно, отражающее серое небо Пограничья.
Долго вглядываясь в даль, я так и не смог различить другого берега: очень быстро воды скрывались в густом стылом тумане. Нет, не в том, что медленно клубился за моей спиной, перетекая меж деревьев и коряг. Я чуял, что это было дурное марево, ощущаемое чуть ли не физически.
Почти сразу неподалеку обнаружился и старенький, потемневший от времени и влаги челнок-долбленка. Весла при нем не было, но оно оказалось и не нужно. Стоило мне вытолкнуть ветхую лодчонку на воду и заскочить в нее, как та сразу же довольно бодро пошла вперед. Пошатнувшись от такой прыти чудесного челна, я присел на мосток и невольно оглянулся. Берег Пограничья быстро удалялся, скрывался в тумане. Но не это заворожило меня – я глядел на воду. След долбленки, против обычного, не расплывался конусом, не разводил волны, а медленно и тягуче стягивался почти сразу за бортом. Будто пальцем по киселю или сметане провели. Была дорожка – и нет.
Решив, что пора для удивлений и аханья давно прошла, я хмыкнул и уселся поудобнее. Впереди ждала неизвестность.
Счет времени потерялся очень быстро. Иногда впадая в легкую дрему, думал я, что плыву по этому озеру целую вечность. Вся прошлая жизнь, все мои тревоги, чаяния стали казаться далекими, ненастоящими. Тоска по Ладе, злость на Лихо, горести и радость былых странствий теперь были лишь блеклыми воспоминаниями. Словно и не мои они были вовсе, а будто смотрел я на них на потускневших клочках бересты.
Разглядывал.
Скучно и безучастно.
Так я и плыл в древней лодчонке, окруженный безмолвным однообразием, впадая в
