знакомца-чернокнижника. Я хохотал, приметив в его подельнике хлевника, того самого, так удачно принесшего мне записки Лады и рассказавшего все. Я буквально изнемогал от смеха, разглядев в удаляющемся путнике себя.
Забавы!
У каждого свои забавы, свои планы на глупого ведуна.
Этот, например, бородатый, которому я милостиво оставил шрам на всю рожу, метит в новые любимчики Мары…
– А у тебя?
Отсмеявшись, я оглянулся на голос.
На поваленном буреломе сидела Лихо. Такая, какой я помнил ее с нашей самой первой встречи в той несчастной деревне. Громадная нескладная баба, по какой-то своей причуде нарядившаяся в стог сена, обвесившаяся колокольцами-погонялами. Рогатая башка склонилась набок, оценивающе изучает меня единственным глазом. В шестипалых руках Лихо вертит что-то, но я не могу разобрать что.
– Что у меня? – недоуменно спрашиваю я, косясь на застывших чернокнижника и хлевника. Они никак не реагируют на нас, замерли. Только теперь я понимаю, что и солнце, то самое закатное солнце, что все пытается свалиться за острые края леса, никак не может этого сделать. Застряло.
Реальность становится нереальной.
– У тебя какие планы на себя, малыш? – почти ласково растолковывает мне Лихо.
– Спасти Ладу! – твердо заявляю я, все еще не понимая, в каком мороке я оказался. Опять одноглазая крутит?
– Достойно! – поддакивает баба с бурелома и широко улыбается. – А дальше? Домик на отшибе, помогать селянам в округе… Детишки потом пойдут. Маленькие ведунята, так?
– Т-так, – не совсем уверенно киваю я. Честно сказать, я никогда и не думал о том самом «когда-то». Привыкнув жить здесь и сейчас, не зная, где и когда окажется ведун Неждан на следующей неделе, я так же и шел на выручку любимой. Сладим беду, а там разберемся. Впрочем, какое дело до всего этого хитрой бестии? – А тебе что до того?
– Мне? Да ничего, дитятко. – Лихо всплеснула руками так искренне и рьяно, что чуть не выронила свою игрушку. – Одно только меня тревожит…
Она вдруг поднялась во весь свой немалый рост, нависла надо мной.
– Ты так и будешь колобродить вечность по кошмарам Кощея или все же начнешь спасать свою Ладушку?
Единственный глаз Лиха хитро блеснул почти рядом, и я вдруг вспомнил.
Край.
Круг камней в руинах.
Призраки былых Кощеев, утягивающих меня в свое кружение, и я, кричащий что-то Горыну…
Я обернулся на закат.
Фиолетово-розовое небо с рыжим пятном солнца.
Плохая мазня посредственного худоги…
Темнота.
Не та холодная страшная темнота небытия, а уютная домашняя тьма ночи. Когда хочется свернуться калачиком, ощутить еще теплое дыхание остывающей печки и, плотно прикрыв глаза, вслушиваться в свои мысли.
– В сказках… – Лихо говорит мягко, вкрадчиво, даже, как мне кажется, с какой-то нежностью. Хотя я вряд ли бы поверил, что эта коварная вечная тварь способна на искренние людские чувства. – В сказках всегда, когда спасаешь любимую, ты чем-то должен пожертвовать. Помнишь, как слагают былины гусляры да скоморохи: кто-то жертвует богатством, кто-то силой платит, кто-то родней, а кто-то и памятью…
Хорошо здесь. Мирно, мягко. И совсем неважно, где я нахожусь. Спокойно мне.
– А кто-то и муки претерпевает, что тоже жертва, если разобраться. – Голос ее баюкает, усыпляет, но я слушаю. Я понимаю, что это очень важно. Жизненно важно! Без этого не выбраться мне из пут Кощея. – Всегда надо платить. Интересно, а чем расквитались богатыри в былые времена?
– Силой брали! – неожиданно для себя отвечаю я.
– Силой, – задумчиво повторяет Лихо. – Силой – это хорошо. Это по-богатырски. Жаль только…
Тьма усмехается. Грустно как-то, печально.
– Жаль, что и за силу надо платить.
– Чем это? – в недоумении спрашиваю я.
– Не знаю, – отзывается темнота. – Например… счастьем. Подумай над этим, дитятко. Но то потом. Силы-то богатырской у тебя, подозреваю, нет, не вышел статью. А потому надо чем-то жертвовать. Только так Кощея одолеть можно. Чем заплатишь ты?
Я вскидываюсь, мечась во тьме, нервно выкрикиваю:
– Всем! Всем заплачу, что есть. Да только есть немного. Ни кола ни двора нет своих, не припас ничего на будущее, ничего своего нет, кроме ведогоня внутри. Души заветной.
Тьма молчит, тьма перестает быть уютной.
И я вдруг понимаю, что получил ответ.
Значит, так тому и быть.
Всегда надо платить.
Ты помнишь? Мы пали в неведомой дали.
И черной от горя казалась земля.
Ты помнишь? Едва ли. Как нас убивали.
Наполнили сталью, нутро бередя…
Боль была нестерпимой.
Боль рвала жилы, резала тысячей серпов, жгла угольями и драла когтями. Тело выло и кричало, но шло вперед. Твердо и уверенно.
А разум?
Разум горел не меньше тела. Он вырывался из череды мороков, из хоровода наваждений, разрывая раз за разом создаваемые перед ним миры, события, куски воспоминаний, осколки небылиц. Рассудок отказывался верить в услужливо подставленные кривды, отметал вразумительные доводы, проходил мимо предлагаемых жизней. Тех, где все хорошо и счастливо.
Они шли вперед молча и настырно. Терзаемые болью. Рука об руку.
Тело и разум.
Я шел вперед.
Ты брат мне по крови, ты брат мне по боли.
Мы вместе с тобою идем через край.
Закончим блужданья земною юдолью…
Помянем, закусим. Еще наливай.
Это только сначала больно – вырывать из собственного тела ведогонь, дух, что жизнью тебя питает, твою искру заветную. Только сначала больно.
А потом… потом больнее во сто крат.
Но я упорно тянул из себя самую свою суть, переплавлял ее вместе с болью в силу, способную разорвать мороки Кощея, вернуться в мир, освободить Ладу. Надо чем-то жертвовать, одноглазая плутовка? Пусть будет так, я пожертвую! Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни. Это хорошая цена за свободу.
Это хорошая цена, мертвец с водянистыми, почти белесыми глазами?
Когда-то, я верю, вернутся потери.
Обнимем любимых, кого рядом нет.
Но мечется смертник в измятой постели,
Готовясь узнать самый главный ответ.
Прогорал ведогонь, пробивал мне путь к заветной цели, и я, почти ослепленный болью, не сразу понял, в какой момент внутри меня стал ярче и ярче разгораться лихой, шальной задор. Не сразу осознал, что все это время я сплетал жгучую силу души с наговором Дара Лихо. Они часть одного. Одного меня. Кровь не водица, как любят говорить Ведающие. Так и душа моя несет в себе бремя одноглазой родни. А потому звучит залихватский наговор, рвется наружу ведогонь, пляшет сердце.
И уже не так больно, не так
