Здесь одна на много верст в тереме невольница.
Она ниточку прядет, веретенце колется,
Лишь шепнет, и дальний путник
домой не воротится.
«Невольница», Ягода
С тех пор как мы покинули Пограничье, прошла, казалось, вечность.
Успели мы и пройти долгими дорогами, и хлебнуть напастей пути, и насладиться тихим счастьем воссоединения. Тем особым молчаливым чувством, когда достаточно лишь легкого прикосновения к руке, чтобы между двух людей все стало просто и понятно.
Селений сторонились: Лада нет-нет да и норовила обернуться страшной былой ягой. Шли черные пятна по лицу, белесые тонкие волосы разом спадали до пола. Еще миг – и вновь предстанет пред миром тощая старуха. Но нет, шла дрожью сажа, смазывалась, уходила, уступая место перепуганному и грустному девичьему лицу.
Мы старались не говорить про это.
Меряя шагами мерзлую грязь поздней осени, говорили о многом, думали да гадали, как дальше быть. По всему выходило, что не все сладилось на том острове Буяне.
Лада сама мало что помнила и понимала, говорила лишь, что в какое-то мгновение вырвало ее с ремесла яжьего, прямо посреди тропки в Лес вырвало, когда провожала она очередной ведогонь на ту сторону. Не довела, выходит. Помнила лишь, что острой, давно забытой болью дернуло в груди, понесло, закружило и… тьма. А очнулась уже на берегу сером… А там уж я все и сам знаю.
Я же поведал ей о том, как Кощей мороками меня рассудка почти лишил, как таскал, слово куклу-тряпичку, по обрывкам прошлого, мешая явь и вымысел. Поведал, как воспользовался я Даром Лиха, чтобы, выплавив свою душу, одолеть мертвеца венценосного, как без утайки расплескал я силу жизненную. Не утаил и то, что на самом краю одернула меня одноглазая, не дала до дна себя вычерпать, но и того хватило, чтобы страшным ударом обороть Кощея. Да и Ладу вытащить…
Слушала ведунка, кивала.
И мы шли дальше.
– Думаю я, Неждан, – вдруг тихо заговорила Лада на одном из привалов, – что нет мне теперь жизни былой среди людей.
Я опешил.
– Да как так-то? – начал было я, но Лада быстрым жестом остановила меня: мол, послушай прежде.
Кинула в костерок ветку, тряхнула короткими волосами.
– Не спеши браниться. – Она начала неторопливо, подбирая слова. – Я и так и эдак поглядеть на это старалась и вот что надумала. По всему выходит, что Лихо тебя в последний момент оборвала, за что я ей безмерно благодарна. Слишком страшной была бы цена вызволения моего. Да и сам подумай, что за злая шутка – вернуть меня, чтобы я всю жизнь жила мало того что без любого мне, так еще и зная, что жизнь эта дадена мне таким разменом! Коль доведется встретить твою… одноглазую, в ножки ей паду, благодарить буду.
Я буквально лишился речи, лишь сидел и открывал-закрывал рот. Меня хватило только на то, чтобы рьяно начать махать руками, переводя взгляд с Лады на торчащий в земле посох с Горыном. Но мой спутник благоразумно решил притвориться спящим.
– Я закончу, – коротко, с нажимом сказала ведунка, на корню пресекая мои готовые вот-вот вырваться негодования. – Да! В ножки бухнусь, и тебе советую. Спасла она нас. Для корысти или от своей привязанности, но спасла. Да только, сдается мне, то, что оборение Кощеево оборвало, то и меня не до конца вытянуло. Как осталась в тебе частица ведогоня твоего, так и во мне осталось что-то от меня той…
Она тревожно, не скрывая ужаса, махнула ладонью куда-то в лес, в ночную темень.
– Я ее… себя чувствую внутри. Силы крупицы остались, умения чуждые, чудные. Нет-нет да и нахлынет на меня оборотничество, будто мечется срезанный ломоть яги, наружу вырваться хочет, проявиться. – Лада чуть прикусила губу. – Остался во мне гостинец Мары, прикипел. Оттого и нет хода мне к людям более. Сдержать я своих метаний не могу, а сам понимаешь, Неждан, каждому не пояснишь, что я хорошая. Люди глазами мир взвешивают!
Мне оставалось лишь понуро кивнуть. Везде была права зеленоглазая моя ведунка. Поперек не попрешь.
– Одно жаль, что людям помогать не смогу, – вдруг с горечью выдохнула Лада.
И я поразился этой искренней печали: только недавно была обречена на вечное услужение в Пограничье, после вырвана силой из лап Кощея, выяснила, что быть ей всю жизнь оборотницей, в себе нося, словно груз тяжкий, остатки яги, а она… Она о людях переживает!
– О себе хоть подумай, – только и выдавил я.
Лада посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась и, придвинувшись ближе, нежно тронула маленькой ладошкой мою щеку.
– А о тебе кто подумает? – шепнула она.
Наши очелья коснулись друг друга.
Пришла зима, снежная и мягкая.
Когда выпали первые снега, накрыв пушистым белым покрывалом Русь, мы обосновались в небольшой хижине, на которую наткнулись в одной из глухих чащ. Мы давно выискивали что-то подобное: избушку в лесу, подальше от людских глаз, но в некоторой близости от каких-никаких селений. Благо подобных заброшенных хат было немало раскидано по буеракам, поскольку часто знахарки, старики-погодники или же доброветы-сноповязы [14] селятся от людей особняком. Не терпят таинства такого ремесла глаз праздных. А как помирает обитатель хижины, так больше в нее никто и не заезжает. Боятся местные прогневить нечисть подручную или, того хуже, накликать беду. Нам же такое жилище было в самый раз. Уж с небыльниками мы слад найдем. Да и Ладе место для житья нужно было, потому как если примелькается дикая оборотница на дорогах, то рано или поздно поедут княжьи молодцы погань изводить. А молва людская припишет ей и дыхание огненное, и смрад зловонный, от которого посевы гибнут, и чело осемью рогами. Любят у нас любому шороху клыки приделать.
Хатка оказалась хоть и небольшая, но уютная, ладно строенная. Тут давно уже не обитали, а потому все, от пузатой печи и до ставенок, покрылось плотным слоем грязи. Видать, обленился домовой. Но всего несколько дней упорного труда, и вот уже нутро печушки потрескивало дровишками, по избе разливалось мягкое тепло. Лада на правах новой хозяйки уже обшарила чулан и погреб, вытащив наружу немало полезных и занятных вещиц. По всему видать, прежняя обиталица хижины была знахаркой: кореньев, сухостоев и всяческих заготовок нашлось просто уйма.
Я развалился на лавке и с нескрываемым умилением наблюдал, как ведунка, рассевшись прямо на бревенчатом полу и окружив себя грудой добычи, с азартом и увлечением перебирает барахло. Я любовался каждым ее движением, каждым вдохом. Вернулась! Она снова со мной! Но где-то глубоко,
