обе стороны коридора.
Я слышал слабый звук бегущей воды. С осторожностью я продвигался глубже в коридор. Низкий потолок вступал в союз с цементным полом и почти кромешной тьмой, создавая невыносимое ощущение клаустрофобии — нечто гробоподобное, — но я продолжал идти, следуя за звуком воды. Все камеры были пусты, кроме последней слева. Казалось закономерным, что Калеба зарыли бы как можно глубже и как можно дальше от света — как беса, которого не смогли изгнать и вместо этого заковали и запечатали.
Сначала он явился мне в силуэте — тёмное пятно в дальнем углу камеры; скорчился на нарах без одеял, плечи опущены, голова низко опущена. Голый унитаз торчал из задней стены как недоделанный проект; рядом стояла приземистая металлическая раковина. Когда я подошёл чуть ближе, запах ударил, и я понял, что никакой бегущей воды я не слышал. Сдерживая желание прикрыть нос рукой, я сосредоточился на нижней части силуэта. Последние капли мочи стекали по голым лодыжкам и ступням, присоединяясь к струйке, уже бегущей в ближайший сливной отверстие в полу. Гнев поднялся, но я крепко его держал — в надежде подавить. Я знал, что нельзя срываться, не здесь, не сейчас. — Калеб, — сказал я тихо. Силуэт молчал и был неподвижен. — Калеб.
Голова его чуть повернулась в мою сторону — он только сейчас осознал моё присутствие. Тело качнулось медленно, а потом снова замерло; я услышал медленный вдох, за которым последовал безнадёжный выдох.
Я подошёл ближе, взялся за прутья и наблюдал, как силуэт стал моим старым другом — его лицо проступало из темноты, открывая самые печальные глаза, которые мне когда-либо доводилось видеть. Красные, стеклянные и запавшие, они прищурились, пытаясь разглядеть меня получше.
— Калеб, — сказал я снова. — Это я.
Он не ответил, но я знал, что он меня узнал — просто по выражению глаз. Они наполнились слезами, и он начал дрожать; его обветренные и потрескавшиеся губы медленно разошлись. Я был уверен, что он заговорит, но слов не последовало. Нижняя губа задрожала, и лицо — покрытое ссадинами и синяками, доведённое исхуданием до черепообразности, — исказилось в гримасе, которая одновременно выражала облегчение, горе и страх.
— Всё хорошо, — сказал я ему. — Я заберу тебя отсюда.
Калеб смотрел на меня, точно в ужасе, что я растворюсь, стоит ему хоть на секунду отвести взгляд. Он начал плакать. Сначала тихо, потом захлёбываясь, судорожными рыданиями.
Дверь камеры не была заперта и распахнулась со скрипом, разнёсшимся по коридору. Я оглянулся, убедился, что меня не преследовали. За мной был лишь коридор и тусклый свет, поэтому я проскользнул в камеру и присел перед ним. На нём были рваные джинсы и толстовка, но ноги босые. Борясь с вонью мочи, я осторожно обнял его. — Тихо, — сказал я, притянув его к себе. — Тихо, всё в порядке. Мы уходим отсюда. — Когда его голова беспомощно упала и уткнулась в моё плечо, меня пробрала дрожь. В нём не осталось почти ничего — одни углы и острые рёбра; он превратился в охапку костей и казался в моих руках невероятно хрупким — такое ощущение, что малейшее усилие рассыплет его в прах. Я взял его впалое лицо в ладони и поднял его голову, чтобы он снова мог смотреть на меня. — Прямо сейчас, ладно? Мы уходим отсюда прямо сейчас. — Я подождал, пока в его глазах не блеснул отсвет понимания и надежды, потом отпустил его лицо и начал искать ботинки на нарах за ним. В конечном счёте я нашёл под кроватью старую пару изношенных и потёртых ботинок с засунутыми внутрь грязными носками.
Я отбросил носки в сторону и, как мог бережно, натянул на него ботинки. Он не противился и не помогал — просто сидел на краю нар и безжизненно смотрел на меня. — Одежда на тебе — это всё, что у тебя было? — Он слегка покачнулся. — Калеб, слушай меня: когда тебя привезли сюда, было ещё что-нибудь при тебе?
Он смотрел на меня немного — как будто силясь понять, — потом покачал головой: нет.
Я поднялся на ноги. — Давай. Убираемся отсюда.
Калеб кашлянул и выровнялся. Рот его снова открылся — как будто он собирался что-то сказать, — но, как и раньше, слов не последовало. Когда он наконец заговорил, голос у него был сиплый и незнакомый — как у человека, который кричал всю ночь напролёт, что, может быть, так и было. — Они причинили мне боль, они-они причинили мне очень сильную боль, я-мои ноги, я-они… — Голос его надломился, новые слёзы хлынули из глаз и потекли по впалым щекам. — Деррик, я, кажется, не смогу идти.
* * * *
Учитывая количество выпитого и принятого, я мог бы заявить, что ничего больше не помню о той ночи на пляже; что я вырубился и все воспоминания, что ещё оставались, до сих пор вне моей досягаемости. Это была бы удобная позиция и вполне правдоподобная. Я мог бы просто сослаться на незнание обо всём, что произошло, когда мы с Калебом добрались до пещеры у подножия скал и вошли внутрь. Мог бы. Но не стану.
Мы всё ещё смотрели в зев пещеры, когда буря наконец ударила. Ветер, прежде горячий, похолодел; позади нас огромные вилы потрескивающих молний расщепляли небо, прочерчивая вниз из небесного свода, точно идеально выверенные спецэффекты. Оглушительные раскаты грома погнались следом, за которыми последовал буйный летний ливень, что пал густыми и тяжёлыми простынями.
Опираясь на Калеба, мы побрели в пещеру — небольшое, затхлое и клаустрофобное место, пахнущее мусором и морской водой, гниющими вещами, что когда-то жили, и живыми вещами,
