которые скоро умрут. Пол был по большей части из песка и гальки, маленьких палочек и мусора. Калеб отпустил меня, и я рухнул на четвереньки; голова кружилась, желудок скручивало. За исключением лунного света и перемежающихся вспышек молний, в пещере было безнадёжно темно. Я слышал Калеба рядом — дышащего и двигающегося, — но не мог его видеть. Звуки проливного дождя не прекращались, усиленные каменными стенами и сводом. Ничто не казалось реальным — скорее как сон, или тот момент, когда пробуждаешься очень рано утром под звуки и запахи летней грозы за окном. Это любопытное и мимолётное мгновение, когда сон и явь — одно, но дождь теснее связан с первым; момент, когда человек может быть реальным, а может и не быть — когда он заблудился в этом иллюзорном мгновении осознания, почти откровения, когда ощущает в дожде нечто большее и в себе самом нечто большее — что-то там, связывающее нас с началом и концом. И понимаем тогда, что они не так далеко друг от друга, как казалось прежде. В этот момент мы отдаём ночь тому, что, как нам кажется, защитит нас и сделает нас цельными. Мы выбираем то, что называем реальностью, вместо того, что было так очевидно в тот момент — что было лишь снами. Мы спасаемся бегством в свет, где нас уверили, что мы в безопасности, и куда те вещи, которые говорили с нами, когда мы только пробудились, последовать не могут.
Но в ту ночь не было никакого спасения. Мы и были тьмой.
Я услышал скребущий звук. Зажигалка ожила в нескольких шагах от меня, и оранжевый ореол заплясал вокруг лица Калеба. — Вот где он прячется, — сказал он. — Я немного читал о культуре хобо. Люди думают, что она закончилась ещё в старые времена Великой депрессии, но это не так. До сих пор есть люди, ездящие на поездах, — больше, чем ты думаешь. Они здесь. Смотри. — Он направил огонь к стене пещеры, открывая несколько символов, нанесённых там, судя по виду, цветным мелом. Первым был значок решётки. — Видишь этот? — Калеб оглянулся на меня, проверяя, в сознании ли я ещё. — Он означает, что эта местность небезопасна, что здесь совершались преступления и надо уходить. — Огонь погас, но быстро вернулся — на этот раз направленный на круг со стрелой, пронизывающей его насквозь. — Это означает, что данного места следует полностью избегать. Они знают, что в их среде убийца, и знают, что он был здесь.
Буря не утихала, огонь погас, и голова моя снова поплыла, тошнота подкатила к горлу.
— Я видел его здесь. Тряпичника — я его видел. Здесь, ты понимаешь?
Я кашлянул, едва не вырвал и балансировал на самом краю сознания. — Как ты знаешь, что это был он? Это мог быть кто-то другой, как ты можешь знать…
— Знаю. — Он направил огонь к земле. По полу были разбросаны останки когда-то маленьких животных. Их разорвали на куски. Глаза Калеба поднялись, устремились на меня сквозь скудный свет. — Знаю.
Гром прокатился с океана.
Я никогда не хотел этого для тебя.
Шёпот в голове… или это Калеб произнёс те слова только что?
— Тряпичник, — сказал я, и всё моё тело затряслось. — Он вернётся?
Огонь погас.
— Калеб! Он вернётся?
Из тьмы пришёл его ответ. — Да.
* * * *
— Прости, — рыдал Калеб. — Я-Боже-я обделался, прости, я…
— Всё в порядке. — Я просунул руку под каждую его подмышку и поднял на ноги. — Сейчас это не имеет значения. Нам нужно вытащить тебя отсюда, понял? — Прежде чем я успел обхватить его, он повалился на меня. Я поймал его, удержав вертикально почти без усилий. В нём почти ничего не было. — Я держу. Обопрись на меня и просто попытайся переставлять ноги. Вот так, хорошо.
Мы медленно вышли из камеры и двинулись по коридору к лестнице. Добравшись до её верха, я увидел, что офицер Перл отключила камеры видеонаблюдения в холле. Она сидела за своей стеклянной перегородкой, занимаясь бумагами и делая вид, что нас не замечает, а Сонни подпирал противоположную стену, скрестив руки на груди и с дерзкой ухмылкой.
— Передайте Глеку…
— Я ему ничего не передам, — огрызнулся Сонни. — Потому что никого из вас здесь никогда не было. А теперь пошли вон и заберите с собой этот вонючий мешок с костями и мочой.
Придерживая Калеба, я уставился на мелкого. — Избивать больного и беззащитного можно сколько угодно, Скиппи, но знаешь что? В конце дня у тебя и у Глека всё равно пиписьки с напёрсток.
Лицо копа покраснело, но он ничего не сказал.
— Мы скоро уедем из города, но послушай и запомни хорошенько. Если Глек или ты, или любой из его прихвостней приблизитесь к кому-либо из нас, вы узнаете, каково это — пристать к тому, кто не болен и не беззащитен. Я знаю много людей в Массачусетсе. Много юристов, много копов, полно политиков и людей из прессы, которым было бы страшно интересно узнать о том, что здесь произошло. Я работаю с ними каждый день по своим делам, и большинство должны мне услугу. Не будете нас трогать — устрою вам с боссом такой дождь из дерьма, какого вы в жизни не видели.
Сонни смотрел на меня
