у доктора Эйсуле, пристегнутая к креслу.
Я ела как не в себя. Желудок, привыкший к синтетическому протеину и энергобатончикам, бунтовал, но потом один из медиков дал мне какие-то таблетки. Первые дни меня регулярно таскали на осмотры, и каждый раз я обливалась холодным потом – вдруг они найдут Нико? Но меня просто обследовали, провели какое-то лечение и отпустили.
Я знала, что кроме нас и медиков тут еще полно народу – какие-то снабженцы, техники, инженеры, связисты, простые, не модифицированные, солдаты, которые тренировались отдельно от нас, а вот некоторые занятия у нас были общие. Я не понимала, в чем смысл их присутствия, но вопросов не задавала.
Знала, что полковник Валлерт на базе бывает редко, но когда он приезжает – это сразу заметно, воздух словно наэлектризован.
Что Хольт – настоящий садист, что ему нравится унижать нас, ловить на мелких нарушениях и заставлять отвечать за них все отделение М, а не бьет он никого, кажется, только потому, что может повредить импланты.
Что сержант Дале, наоборот, нормальный – разные мелочи он предпочитает не замечать, а иногда даже может угостить запрещенной сигаретой. Коди и Детлефу он нравился, но я не могла заставить себя доверять хоть кому-то здесь.
И я знала, что все, на чьих бейджиках есть буква S, стараются лишний раз не попадаться на глаза доктору Сагитте Эйсуле.
А доктор Эйсуле постоянно собачится с доктором Ланге. Кто из них главнее, я пока не понимала.
Но вот где пятый модификант и как мне подключить к системе Нико – это пока оставалось загадкой.
Когда в конце второй недели я выходила – точнее, выползала – из желтой зоны после работы с Петером (его сознание похоже было на едва заметно мерцающий шар, и после контакта с ним я приходила в себя дольше всего), был вечер, и я прислонилась к стене здания, вдыхая запах леса, до которого было рукой подать. Нужно было бегом бежать в жилой блок – до вечерней проверки оставалось минут пять, – но я не могла заставить себя оторваться от нагретой шершавой стены, все гладила и гладила ее рукой, потом повернулась и потерлась щекой. Это возвращало меня в реальность, заставляло почувствовать, что я – это я, а не мягкая опалесцирующая субстанция, висящая посреди пустоты, что мир не заканчивается в ощущениях, для которых нет названий ни в одном языке. Мир состоит из бетонной площадки под ногами, ветра, приносящего запах хвои, теплой шершавой стены под ладонями, из верха и низа, из чувства голода, из чьих-то всхлипываний…
Я вздрогнула и открыла глаза. Кто плачет?
Медленно двигаясь на звук, я прошла вдоль здания и заглянула за угол. На ступеньках у пожарного выхода сидела Олли – рыжая лаборантка. В руках ее была сигарета, и у меня аж рот слюной наполнился. Курила она неумело, едва затягиваясь, наверное, и сигарета не ее – попросила у кого-нибудь, вспомнив, что, когда грустно, полагается покурить. Секунду поколебавшись, я решилась.
– Привет, – сказала я и шагнула к ней.
Олли вздрогнула и вскинула голову.
– Досталось от Сагитты? – спросила я сочувственно, присаживаясь рядом.
– Все в порядке, – помотала она головой и поднялась.
Я старалась не смотреть на едва начатую сигарету, которую она выронила. Кажется, все будет еще проще.
– Что бы она ни сказала, это неправда. Ты тут единственный нормальный человек. В смысле единственная, кто к нам относится по-человечески. – Я старательно заговаривала ей зубы.
Вообще-то мне и правда было ее немного жаль. Угораздило же ее вляпаться с работой. Еще эта доктор Эйсуле ненормальная…
– Все в порядке. Тебе пора на проверку.
– Ага, – кивнула я.
Олли развернулась и направилась к двери. Моя рука сама потянулась к оставленной сигарете, но она вдруг затормозила.
– Я видела, как ты стояла там, у стены, – неуверенно сказала рыжая.
Я кивнула и изобразила на лице что-то вроде улыбки.
«Давай же, давай, проваливай, сигарета сейчас сама себя скурит».
– Ты каждый раз так стоишь. Что это? Что ты делаешь?
– Трусь щекой о стену.
– Для чего?
«Ладно, черт с тобой».
– Меня это возвращает в реальность, – призналась я. – Там, в чужой голове… странно. Это невозможно описать, и из этого сложно вырваться. Поэтому я всегда так стою несколько минут и глажу стену. Тогда мир становится настоящим, а все, что там – нет. Вкусы, запахи, ощущения тела… Это помогает мне вернуться. Прийти в себя. Жаль, что нам тут почти ничего нельзя. Так что – вот. Стена.
Олли кивнула и наконец ушла, а я подняла ее сигарету и затянулась, ощущая неприятное, но зато понятное жжение в горле. Прикрыв глаза, я выдыхала дым, и вместе с ним уходило все то вязкое и больное, что налипло на меня в сознании Петера.
Я успела сделать две затяжки, когда прямо над ухом у меня раздался голос:
– Так-так, рядовая Корто.
Я открыла глаза и вскочила, понимая, что мне конец.
– Что сказано в правилах отделения М насчет сигарет?
– Для отделения М курение запрещено, сержант Хольт.
– Так какого хрена я вижу тебя с сигаретой, Корто? – рявкнул он.
Потому что у меня скоро чердак отъедет от ваших экспериментов, хотела я сказать, но, конечно, не сказала. Такие слова будут стоить мне не меньше десяти кругов.
– Больше не повторится, сержант Хольт.
– Сорок отжиманий, – сказал он. – Тебе и тому, кто дал тебе курево. Где ты это взяла?
Ох, надо было спросить у Коди, как отвечать на этот вопрос. Интересно, если сдать Олли, он и ее заставит отжиматься?
– Нашла.
– Пятьдесят отжиманий тебе и всему отделению М. Спрошу еще раз, – сказал он зловеще. – Кто дал тебе сигарету, рядовая Корто?
– Это я, – услышала я голос за спиной.
В дверях стояла бледная и решительная Олли.
– Ничего подобного, – возразила я. – Сигарету я тут подобрала. Уже прикуренную. Можете меня проверить на детекторе лжи, у доктора Эйсуле он есть, я точно знаю.
– Шестьдесят отжиманий, – сказал Хольт, и я мысленно застонала.
Я тут до утра буду отжиматься!
– Это я дала ей сигарету, – снова сказала Олли. – Как часть постконтактной терапии для медиаторов. Энтероцептивные ощущения снимают остаточное напряжение и позволяют справиться с дереализацией после контакта с чужим сознанием.
Вот так, видимо, на умном звучит слово «раздуплиться».
– А доктор Эйсуле про это знает? – спросил Хольт насмешливо.
Олли кивнула, не колеблясь ни секунды.
– Это всего один раз, – сказала она. – Обычно мы используем другие раздражители.
Хольт покачал головой, но больше ничего не сказал.
– Докуривай, – бросил он мне.
Я затянулась без всякого удовольствия. Олли забрала у меня окурок
