толщину; он был наполнен молочной жидкостью, такой, будто её выдавили из больного глаза самого врача.
— Это, — объявил доктор, — превратит тебя в самку гориллы, и ты будешь жить на воле в джунглях Африки.
Но вместо этого укол превратил Владемира (который на самом деле был Спенсером) в панду по имени Мум-Мум. Мум-Мум жила в квартире на Манхэттене вместе с Норманом и Беверли Шор. Норман работал в хедж-фонде, а Беверли была юристом в престижной адвокатской фирме. Днём, когда Норм и Бев уходили на работу, Мум-Мум присматривала за их малышом Шерманом, который обожал свою няню-панду. Время от времени, пока Мум-Мум и Шерман бегали друг за другом по бесконечной квартире или играли в прятки, Шерман открывал дверь платяного шкафа, где на штанге висел Эрни Хернишен в коме. Чудовище, обитавшее в шкафу вместе с ним, всякий раз орало:
— Он наш, НАШ, маленький засранец!
Чудовище с грохотом захлопывало дверь прямо перед носом у малыша, и маленький Шерман с криком звал няню. Порой Мум-Мум приходилось тратить целый час и немало мороженого, чтобы утихомирить перепуганного, рыдающего ребёнка, но, по крайней мере, чудовище, от которого пахло ядовитым грибным супом, ни разу не выбралось из шкафа, чтобы разорвать их на куски.
Когда художники проводят дни, создавая абстрактные работы, допускающие тысячи толкований, но в сущности ничего не значащие, сны у них совсем не такие, как у вас или у меня. Одарённый психиатр, тонко понимающий человеческую душу, мог бы усомниться в их душевном здоровье, но нам всё же следует признать: их сны неизмеримо занятнее наших.
Недостаточно испугавшись, Спенсер Трудав не проснулся в холодном поту, а лежал в своей постели и тихо хихикал, пока в 6:30 утра не получил звонок-побудку с гостиничной стойки.
21
Бобби внезапно вспоминает ночь ужаса
Один у себя в номере, уже приняв душ и одевшись к новому дню, Бобби Шэмрок съел бесплатный континентальный завтрак, который предлагался в мотеле. Завтрак оказался маленькой сдобной булочкой с изюмом и белой глазурью, поданной на бумажной тарелочке, затянутой пищевой плёнкой. Сладкая булка ему была не нужна, но, оставь он её нетронутой, администрация могла бы обидеться. А если и было на свете что-то, чего Бобби не любил делать, — вообще-то таких вещей было немало, — так это обижать человека, который хотел как лучше.
Он съел сухую, безвкусную булочку стоя в ванной, чтобы крошки сыпались в раковину, откуда их можно было смыть водой. Потом он вытер раковину горстью бумажных салфеток Kleenex. Влажные салфетки он завернул в плёнку и выбросил вместе с бумажной тарелкой, которую предварительно сполоснул. Бобби был немного помешан на аккуратности. До мизофобии — страха перед грязью — или атаксиофобии — страха перед беспорядком, — до чего, как ему порой казалось, недалеко было Ребекке, он, возможно, всё-таки не доходил, но свои заскоки у него определённо имелись.
Амиго договорились встретиться в закусочной рядом с мотелем в 7:30. Сейчас было семь. Бобби не любил сидеть в комнате с неубранной постелью. После того как он исправил эту проблему, кровать стала выглядеть так, будто он спал на полу.
Убить оставалось двадцать минут, и он сел в единственное кресло в номере, неожиданно припомнив визит в пасторский дом церкви Святого Марка — воспоминание, которое до сих пор как будто было начисто выбелено из его памяти.
* * *
После той давней субботы, когда амиго весь день ходили за пастором Ларри по Мейпл-Гроуву, так и не найдя ни малейшей зацепки, объясняющей, почему в церковном подвале оказались чудовища, они ещё твёрже вознамерились выяснить, чем же таким зловещим может заниматься этот священнослужитель. Они решили пойти на воскресную утреннюю службу в церковь Святого Марка — а вдруг снизойдёт какое-нибудь откровение. Эрни, как участник хора, уже несколько дней репетировал гимны, намеченные на это воскресенье, исключительно затем, чтобы действовать матери на нервы; как бы она ни бесилась из-за того, что он пошёл в церковь, тишине она всё равно была бы благодарна. Спенсер жил один в доме своего отца, так что мог делать что хотел и ходить куда хотел. По выходным у бабушки и дедушки Ребекки появлялось больше времени друг на друга; они предпочитали, чтобы она почти весь день не бывала дома. Её отсутствие давало им возможность ещё усерднее поддерживать иллюзию влюблённой парочки, одновременно оттачивая взаимную ненависть, придумывая всё более тонкие и всё более ядовитые словесные шпильки и злые проделки. Адам и Эвелин Пинчбеки, взяв Бобби в приёмную семью, по сути позволили ему воспитывать себя самому и жить как ему хочется, потому что вводить какие-либо правила потребовало бы от них разговоров, а эта деятельность, похоже, слишком быстро их утомляла.
Пока Эрни гордо стоял вместе с остальными певчими в хоровом отсеке между алтарной оградой и пресвитерием, трое его амиго сидели рядом на самой задней скамье. На собравшихся прихожан они смотрели с глубоким недоверием, настороженно высматривая что-нибудь подозрительное. Что именно должно было бы показаться подозрительным, они не знали, но верили: увидят — поймут.
Большую часть внимания они уделяли пастору Ларри, который плыл сквозь службу, точно облако эктоплазмы, слепленное в человеческую фигуру и занятое каким-то выходцем с того света. После проповеди он сделал несколько объявлений, и одно из них буквально наэлектризовало амиго. Уже сегодня днём преподобный собирался уехать на север штата — навестить сестру и присмотреть за её кошками, пока та будет оправляться после назначенной на вторник зубной операции. Вернуться он рассчитывал в среду, хотя, в зависимости от того, не разовьётся ли у неё мучительное воспаление дёсен, мог задержаться и до четверга. На случай если во время его отсутствия кто-нибудь из прихожан умрёт, была достигнута договорённость с преподобным Алимом Робинсоном из Северной баптистской церкви: тот проведёт службу в более или менее лютеранском духе и утешит семью и друзей покойного.
Само собой разумеется — хотя ради ясности повествования всё равно стоит это проговорить, — вскоре после наступления темноты четверо амиго собрались под дубом на кладбище по соседству с пасторским домом. Несомненно, когда-то на его ветвях вешали конокрадов и кого похуже, но теперь на них не болталось уже ни одного украшения праведного возмездия. Амиго были взволнованы, безумно взволнованы — так, как умеют волноваться подростки, когда делают нечто запретное, убедив себя, что в данном случае это вполне оправданно.
Никакая стена, ограда или живая изгородь не отделяла кладбище от территории пасторского дома. Пробираться к задней
