двери через Мертвоград было безопаснее, чем подходить с улицы: риск быть замеченными почти сводился к нулю.
Пасторский дом не был тёмным. Свет горел в двух окнах наверху, а ещё в передней комнате на первом этаже и на кухне.
Амиго это ничуть не смущало. За два года в хоре и целый год в роли образцового алтарника — в течение которого мать пыталась посадить его на риталин — Эрни изучил всё, что касалось Святого Марка. Он знал, что система безопасности запрограммирована включать свет, когда дома никого нет, создавая видимость, будто кто-то внутри всё же находится. Наличие здесь охранной системы, при том что в самой церкви её не было, препятствием не являлось. Она срабатывала только по периметру, без датчиков движения, а простой код отключения был 1-1-1-3.
При всей своей гиковости амиго дураками не были. Если бы они вошли в пасторский дом все вместе и вопреки всяким ожиданиям наткнулись бы там на кого-то, то, по меньшей мере, один из четырёх, скорее всего, попался бы; а вот одиночный лазутчик почти наверняка ушёл бы невредимым. Трое друзей сошлись на том, что первым внутрь должен пойти Бобби и осмотреться, прежде чем за ним последуют остальные. У самого Бобби мнение было иное, но с решением он смирился. Хотя он и отрицал, что у него есть какая-то харизма, и вообще ненавидел всю эту идею, он давно понял: люди ждут от него того, чего не ждут от других. Он старался разочаровать как можно больше людей, не успев при этом никого обидеть, — в том числе девушек, которые подмигивали ему так, словно между ними существовал какой-то секрет, — но своим амиго он отказать не мог: только они и были ему семьёй. По документам его приёмными родителями числились Пинчбеки, однако Адам и Эвелин были… пустыми, неразговорчивыми; о них он знал немногим больше, чем о любых двух незнакомцах, которых мог встретить на улице.
И вот, оставив амиго среди надгробий, он подошёл к чёрному ходу пасторского дома, поднялся по ступенькам крыльца и заглянул через окно в освещённую кухню, где никого не было. Годы пройдут, прежде чем он узнает о полицейских пистолетах для отпирания замков. Но Бобби с детства был мальчиком любознательным, самоучкой, интересовался самыми странными предметами — и к их числу относились приёмы профессиональных взломщиков.
Не стоит думать о Бобби хуже из-за того, куда заводило его любопытство. Он вовсе не собирался никого обкрадывать. Вором он не был. Мальчишка может увлекаться ядерной физикой, вовсе не собираясь взрывать цивилизацию, хотя, если вы знаете такого мальчишку, присматривать за ним всё же не помешает.
Как бы то ни было, если бы Бобби не умел проникать в дом тихо, а единственным его вариантом было бы разбить окно, что могло привлечь нежелательное внимание, он не остался бы торчать на заднем крыльце. История закончилась бы прямо здесь, и многие из вас испытали бы неудовлетворение, а возможно, и гнев.
Подготовившись к этой вылазке, он принёс с собой рулон синей малярной ленты. Этот материал легко рвался руками. Ленту нашли в гаражной мастерской отца Спенсера, среди инструментов и припасов, которые тот ещё не успел распродать. От Ребекки достался стеклорез — его когда-то купила её бабушка Рут, когда подумывала заняться витражами. Но Рут отказалась от своих витражных устремлений, поняв, что любое хобби отнимет у неё слишком много времени, а значит, его останется меньше на приторно-сладкие ядовитые перепалки и злые проделки, делавшие золотые годы брака столь отрадными.
В верхней половине задней двери пасторского дома имелись четыре маленьких стеклянных квадрата. Работая без перчаток, потому что никаких отпечатков его пальцев ни в какой картотеке не было, Бобби оторвал от рулона полосы ленты и заклеил стекло, ближайшее к замку. Затем стеклорезом провёл по стеклу по всем четырём сторонам. Потом добавил ещё один слой ленты, сделав из него петлю и закрепив стеклянный квадрат за нижнюю перекладину рамы. Когда он резко ударил локтем по заклеенному стеклу, оно с мягким дзинь треснуло по намеченной линии. Не разлетевшись и не упав на пол, квадрат стекла откинулся вниз и внутрь на своей петле.
Бобби просунул руку в образовавшееся отверстие, нащупал поворотный фиксатор засова и отпер дверь. Едва он ступил на кухню, из панели сигнализации на стене справа от двери донеслась музыкальная трель. Эта приятная, почти приветливая мелодия предупреждала его, что у него есть минута, чтобы ввести код отключения, иначе сработает тревога. Он набрал на клавиатуре 1-1-1-3, и трель смолкла.
Сердце его охватил прилив торжествующего восторга. Он оглядел кухню, расплывшись в довольной улыбке. Но спустя мгновение понял: увидь кто-нибудь эту реакцию, легко решил бы, будто он стремительно катится к преступной жизни, хотя на самом деле закон он весьма уважал. Вдруг ему стало казаться, будто на него смотрят тысячи глаз, будто его судят люди, которые, с одной стороны, поняли бы его законопослушную натуру, а с другой — всё равно осудили бы за содеянное, даже если бы им самым недвусмысленным образом объяснили, что он не вор. Это жутковатое чувство становилось всё сильнее, сильнее, пока он не задумался, не потому ли он всё ещё стоит на кухне, что на самом деле просто трусит, боясь того, что может найти в этом доме.
Разумеется, никто за ним не наблюдал. Никакая невидимая публика не следила за каждым его шагом. Разозлившись на собственную нерешительность, он велел себе перейти к быстрому осмотру помещений. Убедившись, что в доме никого нет, он по рации позовёт троих амиго, чтобы те присоединились к более тщательному обыску.
Он обошёл первый этаж. Поскольку луч фонарика, метавшийся по комнатам, мог показаться подозрительным прохожим на Уинклер-стрит, он смело включал свет всюду, где царила темнота.
И хотя становиться вором, когда вырастет, он не собирался — нисколько, что бы там ни думали некоторые недобрые люди, — по лестнице он поднялся с быстротой, ловкостью и бесшумностью вора-домушника.
На втором этаже он обнаружил то же, что и внизу: никого. Наконец он дошёл до комнаты, окна которой были залиты светом ещё до того, как он проник в дом. Он открыл дверь, вошёл — и увидел библиотеку: от пола до потолка вдоль всех стен тянулись полки, заставленные книгами.
Посреди комнаты стояло огромное, на вид очень удобное кресло, обитое тёмно-бордовой кожей. Рядом находились такой же пуфик для ног, маленький столик и лампа для чтения.
Но самым интересным в комнате был человек, сидевший в кресле, положив ноги на пуфик.
