поразило возвращённое воспоминание, то же самое произошло и с Ребеккой. Влажные салфетки и полотенце выпали у неё из рук, и она, пошатнувшись, попятилась и села на край кровати, которую застелила ещё раньше. Хотя в ту судьбоносную ночь, когда им было по четырнадцать, она в пасторский дом не заходила, воспоминание о встрече Бобби с Уэйном Луисом Хорнфлаем пришло к ней так, словно она сама была этому свидетелем.
Это вроде бы говорило о том, что между ней и Бобби существует некая психическая связь, — так оно и было, хотя объяснение этому куда сложнее и будет дано позже. При всём своём уме, при всей своей трезвой проницательности в понимании того, как устроен мир, и несмотря на то что художественной прозы она читала очень много, Ребекка никак не могла знать, что эта связь имеет ещё и удобное побочное следствие: разбивает одну главу на две, каждая из которых по длине легче переносится современным читателем, чем было бы в ином случае.
* * *
Итак, Бобби Шэмрок стоял всего в одном шаге от двери внутри библиотеки на втором этаже пасторского дома, скованный страхом, но, вероятно, ещё и любопытством, а любопытство — желание чрезвычайно сильное, что могут подтвердить многие поколения скорбящих кошек.
— Хорнфлай. Уэйн Луис Хорнфлай, — сказал грязный великан в кресле. — Так мы называем это своё воплощение.
— Откуда вы узнали, как меня зовут? — спросил Бобби.
— Мы знаем имена всех в Мейпл-Гроуве. Мы знали имена каждого, кто жил здесь с тех пор, как был основан этот город, с тех времён, когда вы, варвары, украшали дубы трупами к Рождеству.
Бобби чувствовал, что уже способен стряхнуть оцепенение, навязанное страхом, но ему непременно надо было узнать, надо было узнать правду о Мейпл-Гроуве, о природе существа, сидевшего перед ним, и о том, что всё это значит.
— Мы? — сказал он.
— Что? — переспросил Хорнфлай.
— Мы? — повторил Бобби.
На лице Хорнфлая отразились и ненависть, и недоумение.
— Мы?
— Вы сказали «мы», а не «я». Кто такие «мы»?
В ненависти и растерянности проступило хитрое выражение.
— Это нам знать, а тебе — выяснять. И к тому времени, как ты это выяснишь, для вашего рода будет уже слишком поздно.
— Для моего рода?
— Разве мы только что не сказали?
— Что вы хотите этим сказать?
— А что ещё мы можем иметь в виду, кроме человечества, человеческих существ, вашего отвратительного вида?
— То есть вы не человек?
Хорнфлай склонил голову набок.
— Ты что, глупый? Мы похожи на человека?
— Ну да. Вроде того. Более или менее. Скорее да, чем нет.
Великан широко улыбнулся. Улыбка ничуть не ослабила лучившуюся от него ненависть, потому что это была улыбка самодовольная и высокомерная.
— Мы могли бы выбрать вид и почеловечнее, но сама мысль выглядеть слишком по-человечески нам отвратительна.
— Если вы не люди, то кто же вы?
Хорнфлай убрал ноги с пуфика и выпрямился в кресле, явно гордясь тем, кем бы он ни был.
— А вот это тебе хотелось бы узнать, да?
— Да. Потому и спрашиваю. Вы с другой планеты?
— До чего же банально. Нет, мы не с другой планеты.
— Вы можете лгать.
— А что нам с этого? — Хорнфлай подался вперёд в кресле и указал на Бобби. — Знаешь, что не так с вашим видом? Вы всегда хватаете самый простой ответ. Пришельцы, зомби, гигантские обезьяны, гигантские рептилии, гигантские насекомые, жадные криворукие бизнесмены. Ваши фильмы отстой, потому что и в искусстве, и во всём прочем вы хватаетесь за лёгкие объяснения. Жизнь на Земле куда сложнее, чем способен вообразить ваш вид.
— Это несправедливо, — возразил Бобби. — У нас богатое воображение.
— Следи за языком, мальчик. Мы не способны на несправедливость. У нас нет пороков вашего вида.
— Вы, похоже, очень высокого о себе мнения, да?
Глаза Хорнфлая сузились.
— Это всего лишь правда о нас самих.
— Такова ваша позиция?
— Наша позиция? Скоро, к собственному отвращению, мы станем настолько похожими на людей, что вы и не узнаете нас среди себя. А потом настанет День веселья, и мы истребим всех до последнего из вашего вида.
— Вы сможете убить нас всех за один день?
Хорнфлай заметно сник.
— На это уйдёт месяцев восемь-десять, может, даже до полутора лет.
— Тогда почему это называется «Днём веселья»?
— Потому что это звучит вдохновеннее, чем «Полтора года веселья». Нам так этого хочется, что мы предпочитаем думать, будто всё случится за двадцать четыре часа.
— А что это были за твари в подвале церкви?
— Производственный брак.
— И это всё, что вы скажете? У вас много бывает такого странного производственного брака? И что это вообще значит? День веселья на деле — это полтора года, недоделанные люди — «производственный брак». В ваших словах нет никакого смысла. Всё это какой-то идиотизм.
Шевелящиеся волосы на голове Хорнфлая встали дыбом, и на лице у него появилось выражение глубочайшей обиды.
— Мы умнее Альфы. Бета умна. Альфа глупа. Они делают абсурдные вещи с людьми на третьем этаже. Абсурдные вещи!
Бобби посмотрел в потолок.
— Здесь нет третьего этажа.
— Не здесь, тупой, тупой мальчишка. Не здесь третий этаж. Ты утомителен и слишком глуп, чтобы жить. Если бы ты лежал в коме на третьем этаже, они не извлекли бы ничего стоящего из твоего крошечного мозга. Прямо сейчас, прямо здесь Уэйн Луис Хорнфлай мог бы раздавить тебя, как спелую виноградину, между большим и указательным пальцем. Или наброситься на тебя и уничтожить изнутри. Но тогда пришлось бы объяснять исчезновение ребёнка. А ничто так не тревожит ваш вид, как исчезновение ребёнка.
Бобби почувствовал: пришло время резко развернуться и бежать. Но любопытство — желание чрезвычайно сильное, а кроме того, стоит учесть, что человеческий мозг полностью созревает лишь к началу третьего десятка и четырнадцатилетний подросток ещё не в состоянии до конца осознать, насколько хрупка человеческая жизнь.
— А пастор Ларри? — спросил Бобби. — Он ведь должен знать, кто вы такие. Почему он позволяет вам быть здесь? Почему вообще с вами связан?
— Тебе, конечно, известно, что среди ваших есть такие, кто ненавидит всё человечество. Он один из них. Он хочет спасти планету, избавив её от человеческой чумы. Ну а теперь, Бобби, Боб,
