Первое, что бросалось в глаза при взгляде на него, — размеры. Поскольку ни весов, ни рулетки у Бобби при себе не было, он мог лишь прикинуть, что ростом этот человек около шести с половиной футов, а весит фунтов двести пятьдесят.
Его одежда заслуживала не меньшего внимания, чем его габариты. На нём были подбитые гвоздями ботинки, которые испортили бы любой пол без ковра, если бы он по нему прошёлся. Джинсы, заправленные в эти ботинки, казались сшитыми из более грубой джинсовой ткани, чем та, из которой делают Levi’s или 7 For All Mankind. Красно-чёрно-зелёная клетчатая рубаха была закатана до середины могучих предплечий. На шее висела цепочка из мелких звеньев ржавого железа, а на ней — коготь гризли длиной дюйма в три-четыре. Венчала это странное существо тёмно-синяя вязаная шапка, сидевшая на голове, как рабочая корона.
Бобби вспомнился легендарный лесоруб Пол Баньян, и он почти готов был поверить, что на заднем дворе его ждёт громадный синий бык.
Это воплощение американского фольклорного героя продолжало читать, несмотря на то что ему помешал незваный гость, будто книга настолько его захватила, что он твёрдо решил дочитать главу до конца, прежде чем отложить том.
Бобби знал, что ему надо развернуться и бежать, но не мог сдвинуться с места. Великан действовал на него так, что он, наверное, обмочился бы от страха, если бы, вопреки собственным словам, всё-таки не обладал достаточной харизмой, чтобы сохранить самообладание и достоинство. Эта гротескная фигура в кресле наполняла его парализующим ужасом, природу которого он не мог объяснить сразу.
Если в том, чтобы оцепенеть от страха, и было что-то хорошее, так это то, что у него появилось время разобраться, чем именно вызван столь глубокий ужас.
Помимо массивности в этом человеке было и нечто чужеродное. Нечто ненормальное, неестественное, отклоняющееся, странное, ни на что не похожее. Нечто враждебное, горькое, ядовитое. Нечто злобное, злокачественное, отравляющее. Бобби почти мог назвать то, что именно в великане пугало его сильнее всего, но единственно верное слово ускользало. Грязный? Чёрные волосы здоровяка были жирными и спутанными. Лицо покрывали сажистые пятна. Зубы — зелёные, а в промежутках между ними темнели тёмные отложения. Костяшки пальцев и ногти были забиты грязью. Одежду носили так долго, не стирая, что ткань обвисла и словно выдохлась. Но нет. Не сама по себе грязь делала его таким жутким. Глаза? Они были зелёные с оранжевыми прожилками — а может, наоборот, оранжевые с зелёными прожилками. Бобби видел голубые глаза с зелёными вкраплениями и серые с голубыми, но таких не видел никогда. И всё же нет. Не глаза были в нём самым тревожным. Волосы? Щетина на лице выглядела не как борода, а как нечто иное, не имеющее названия в этом мире; каждый волосок подрагивал, словно был отдельным существом с собственной жизнью, растущим не из лица, а на лице. Волоски в бровях непрерывно, медленно шевелились. Волосы на голове тоже едва заметно двигались — не так, будто по ним маршировали полчища вшей, а так, словно сами волосы были подвижны и всё время очень осторожно что-то искали. Нет, нет. И не волосы тоже.
Самое страшное свойство этого странного человека — то, что способно было сковать любого ледяным ужасом, — ускользало от Бобби до тех пор, пока великан не закрыл книгу, не положил её на столик рядом и не обратил внимания на посетителя. Мы вправе были бы ожидать, что у подобного видения окажется глубокий, рокочущий голос — такой же или почти такой же, как у Джудифейса и прочих чудовищных убийц, прорезавших себе путь через несчётные фильмы; именно этого ожидал и Бобби. Но вместо этого у великана оказался хорошо поставленный, живой голос ведущего телевикторины.
— Ну здравствуй, молодой человек, Роберт Шэмрок, Бобби, Бобби-Шэм для друзей.
Поражённый, Бобби сказал:
— Вы знаете, как меня зовут.
Всё так же сидя в кресле, но напряжённый, как тарантул, готовый прыгнуть на длину в десять собственных тел, чтобы схватить добычу, любитель книг ответил:
— Приза за это наблюдение ты не получишь, Боб, Роб, Робби, Роберто.
Хотя голос у великана был бодрый, сквозь его слова тянулась ниточка издёвки, а в дьявольских глазах почти курилась ненависть.
Ужас Бобби не ослабевал. Теперь он уловил терпкий, но в то же время органический запах — самую сущность чуждости.
— Вы знаете моё имя, а я вашего не знаю.
— Хорнфлай. Уэйн Луис Хорнфлай.
22
Ребекка разделяет этот момент
В 7:10, в ту самую минуту, когда в номере 210 на Бобби обрушилось возвращённое воспоминание, Ребекка уже оделась и была готова встретиться с ним и Спенсером в закусочной при мотор-отеле «Раскидистые дубы» к завтраку в 7:30. На этот раз она не надела ни парик, ни очки с простыми стёклами, ни какой-либо другой маскировки. Даже если бы ей и захотелось сохранить инкогнито, как накануне, она всё равно не захватила с собой ни накладного носа, ни приклеивающегося шрама, ни хотя бы вставных кривых зубов.
Она даже не подумала звонить в охранную фирму в Беверли-Хиллз, которая обычно снабжала её вооружёнными телохранителями, — хотя двое надёжных и смертельно серьёзных бывших морпехов могли бы оказаться рядом с ней ещё до конца дня. В Мейпл-Гроуве меньше всего её заботила опасность нападения со стороны какого-нибудь психованного поклонника. Да и в любом случае вряд ли можно было рассчитывать, что лицензированные телохранители станут участвовать в таких занятиях, как взлом церковных подвалов и прятанье вроде бы мёртвых тел на сиденьях у окна.
К тому же, хотя ни Бобби, ни Спенсер никак не тянули на типаж, которого кличут «Скалой», каждый из них без колебаний поставил бы жизнь на карту ради неё — так же как и она ради них. В этом она не сомневалась ни на миг. Вместе с Эрни они были первой настоящей семьёй, какую кто-либо из них знал в своей жизни, — и, по сути, так и остались единственной семьёй, какая у них вообще была в этой культуре, нередко словно бы намеренно стремящейся обесценить детей и сделать семью чем-то устаревшим.
Чтобы скоротать время до встречи с амиго за завтраком, она вскрыла упаковку влажных салфеток. Вооружившись ими и полотенцем для рук, принялась оттирать зеркальные раздвижные дверцы шкафа, покрытые какими-то пятнами, которые её тревожили. Никогда ведь не знаешь, чем могли заниматься в мотельном номере прежние постояльцы.
И ровно в тот миг, когда в номере 210 Бобби
